В какой последовательности следующая информация встречается в тексте? 1) Бегу, согреваясь, к бане, открываю её и заглядываю в котел.
2) Возвращаюсь домой, залезаю под одеяло и моментально засыпаю.
3) Повезло нам с выпавшими на детство трудными годами.
4) Подталкивать к нас не приходилось.
5) Чуть расслабишься, Сдвинуться потом трудно.
1,2,3,4,5
1,2,5,4,3
2,3,4,5,1
1,5,2,43
5,2,3,4,1

Вспоминаю себя, мне тринадцать лет. Мы живем в леспромхозовском поселке, я только что вернулся на летние каникулы из школы, которая находится в райцентре, в пятидесяти километрах от дома. Живем без отца, нас у матери трое, я самый старший.

С вечера мать начинает тяжело вздыхать: завтра и послезавтра, в пятницу и субботу, общественная баня, мать — банщица. Ей надо натаскать с речки подле Ангары по крутому красному яру сотни ведер воды, чтобы заполнить два огромных чана. Руки у матери вытянуты, болят, болит и спина, а на коромысле воду по крутяку не поднять, коромысло не годится.

Я уже решил, слушая мать, что утром ей, хоть она и не просит, считая, что после школы надо дать мальчишке отдохнуть. Но что такое »? Это значит, что я с ведрами и она с ведрами, на узкой каменистой тропке не разойтись, и мать то и дело будет заставлять меня отдыхать. Уставая сама, она считает, что я, мальчишка, устаю еще больше, что детские мои силенки надрывать нельзя.

Поэтому я решаю поступить по-другому. Светает летом рано, по первому же свету можно подняться и до того, как уберется по дому мать, перетаскать хоть пол-Ангары. Но для этого надо подняться так, чтобы не разбудить мать. И я выдумываю, что мне в избе душно, я буду спать в сенях.

Утром вскакиваю часа в четыре. Еще сумерки, прохладные, знобкие, но с чистым небом, обещающим красный день. Бегу, согреваясь, к бане, отмыкаю ее и заглядываю в чан — в тот, который на топке. Дна не видать, это преисподняя, туда провалится с потрохами все что угодно. Но делать нечего, я берусь за ведра и скатываюсь к речке. Она шумит, прыгает по камням, над Ангарой рядом стоит парок. Плещу себе из речки в лицо, на мгновение замираю. Все, теперь вперед.

Часов у меня нет, я знаю только, что надо торопить-ся. Подъем занимает минуту-полторы, но взбегать при-ходится с задержанным дыханием. Чуть расслабишься, чтобы перевести дух,— сдвинуться потом трудно. И я еще от воды разбегаюсь с поднятыми на руках ведрами, чтобы не задевать о камни, и все равно заде-ваю, все равно плещу на себя. Остатки приношу в чан, и они булькают где-то так глубоко, что едва слышны. Потом снова вниз. Вверх и вниз, вверх и вниз, десятки и десятки раз. Запалившись, припадаю к речке, жадно пью; от пота и наплесков я мокр с головы до ног, но обсыхать некогда.

И я успеваю. Но, возвращаясь домой, я знаю, что такое усталость. Меня качает. В избе у нас еще тихо, я осторожно приоткрываю дверь в сенцы, отметив, что мать не выходила, сбрасываю мокрую одежду в угол и залезаю под одеяло. Все равно матери разогревать топку, все равно ей идти. Вот удивится-то! Так и подогнутся под нею ноги! Я моментально засыпаю.

Просыпаюсь от плача. Дверь из избы в сенцы приоткрыта, и я слышу, как топчутся вокруг матери сестренка с братишкой, как она сквозь слезы что-то отвечает им. И плачет, и плачет. И чувствую, как у самого у меня проступают слезы, как сладким страданием забивает горло. Так хорошо!..

...Мы жили в непролазной нужде, видели, каково приходится нашим матерям накормить-обшить нас, и взять на себя доступную нам, ребятишкам, долю их трудов было для нас так же естественно, как съесть кусок хлеба. Подталкивать к нас не приходилось. У матери радостей было в те суровые годы еще меньше, чем у нас, всякая радость от нас и шла, и мы своим услужением старались ее доставить. Мы рано становились взрослыми, и, с точки зрения иных теоретиков воспитания, детства у нас не было.

В самом деле: где ему быть? С семи годочков верхом на лошади возишь копны в сенокосную страду, с десяти кормишь ушицей всю семью, с двенадцати боронишь колхозные поля, с четырнадцати пашешь, как взрослый мужик... Не бывали мы в пионерских лагерях, не слыхали об «Артеке», костры жгли в лесу да у Ангары больше за делом; за ягодой, за грибами шли с ведрами, чтобы принести домой, на острова плавали, чтобы нарвать дикий лук и чеснок... С малых лет в работе, в пособи, как говорилось о ребятишках, но почему же тогда с такой радостью, с такой полнотой и теплотой, с таким чувством необъятности выпавшего нам счастья вспоминаются те годы? Детство есть детство, это верно. Оно, открывая мир, удивляется и радуется любой малости. Но и при этом никогда не соглашусь я, что мы были чем-то обделены (кроме, быть может, книг, которые узнавали позже), напротив, считаю, что повезло нам с выпавшими на детство трудными годами, ибо тогда не было времени на воспитание, а шли мы вместе со взрослыми ото дня к дню и шли, естественно, научаясь любви, состраданию, трудам и правилам, которые вкладываются в нравственность... А уж как мы верили, что наступят лучшая жизнь! И она наступила.

Любовь бескорыстная, самоотверженная, не ждущая награды (по рассказу И.А. Куприна «Гранатовый браслет»)

Порой мы так далеки от реальности в наших мечтах, что очередное возвращение к действительности приносит нам боль и разочарование. И мы бежим от малейших неприятностей жизни, от ее холодности и бесчувствия. В своих розовых снах мы видим светлое будущее, в грезах – снова пытаемся построить хрустальные замки на безоблачном небе. Но есть в нашей жизни чувство, настолько близкое нашим мечтам, что почти соприкасается с ними. Это любовь. С ним мы ощущаем себя защищенными от превратностей судьбы. Уже с детства в сознании каждого закладываются основы любви и привязанности. И каждый человек пронесет их через всю жизнь, разделив с окружающим миром, тем самым сделав его шире и светлее. тем самым сделав его шире и светлее. Но иногда кажется, что люди все больше приземляют собственные интересы, и даже чувства становятся жертвами такого приземления. Они черствеют, превращаются в лед, мельчают. Счастливую и искреннюю любовь приходится переживать, увы, не каждому. И даже она имеет свои взлеты и падения. А некоторые и вовсе задаются вопросом: Существует ли она на свете. И все таки, так хочется верить, что это волшебное чувство, во имя которого ради любимого человека можно пожертвовать самым ценным -даже собственной жизнью. Именно о такой , бескорыстной и всепрощающей любви, пишет Куприн в своем рассказе «Гранатовый браслет».

Первые страницы рассказа посвящены описанию природы. Будто на их чудодейственном светлом фоне происходят все события, сбывается прекрасная сказка любви. Холодноватый осенний пейзаж увядающей природы схож по своей сути с настроением Веры Николаевны Шеины. По нему мы предугадываем ее спокойный, неприступный характер. Ничто ее не привлекает в этой жизни, возможно, поэтому яркость ее бытия порабощена обыденностью и серостью. Даже при разговоре с сестрой Анной, в котором последняя восхищается красотой моря, она отвечает, что сначала красота эта ее тоже волнует, а затем «начинает давить своей плоской пустотой...». Вера не могла проникнуться чувством прекрасного к окружающему миру. Она не была от природы романтиком. И, увидев что – то из ряда вон выходящее, какую – то особенность, старалась (пусть непроизвольно) приземлить ее, сопоставить с окружающим миром. Ее жизнь текла медленно, размеренно, тихо, и, казалось бы, удовлетворяла жизненным принципам, не выходя за их рамки. Вера вышла замуж за князя, да, но такого же примерного, тихого человека, какой была сама. Просто пришло время, хотя о горячей, страстной любви не было и речи. И вот Вера Николаевна получает от Желткова браслет, блеск гранатов которого повергает ее в ужас, мозг сразу же пронзает мысль «точно кровь», и вот уже ясное чувство о предстоящем несчастье тяготит ее, и на этот раз оно вовсе не пустое. С этого момента ее спокойствие разрушено. Вместе с браслетом получив письмо, в котором Желтков признается ей в любви, все нарастающему волнению нет предела. Вера посчитала Желткова «несчастным», она не смогла понять всего трагизма этой любви. Несколько противоречивым оказалось выражение «счастливый несчастный человек». Ведь в своем чувстве к Вере Желтков испытал счастье. Он оборвал жизнь по приказу Тугановского, благословив тем самым любимую женщину. Уходя навсегда, он думал, что путь Веры станет свободным, е жизнь наладится и пойдет по – старому. Но дороги назад нет. Прощание с телом Желткова было кульминационным моментом ее жизни. В этот момент сила любви достигла максимального значения, стала равна смерти. Восемь лет плохой, беззаветной любви, ничего не требующей взамен, восемь лет преданности милому идеалу, самоотверженности от собственных принципов. За один короткий миг счастья пожертвовать всем накопленным за такой большой срок – это под силу не каждому. Но любовь Желткова к Вере не подчинялась никаким образцам, она была выше их. И даже если конец ее оказался трагичным, прощение Желткова было вознаграждено. Хрустальный дворец, в котором жила Вера, разбился, пропустив много света

ответ: Написание букв «о» или «е» после шипящих в суффиксах и окончаниях существительных, прилагательных и наречий зависит от ударения.

Чтобы выбрать букву «о» или «е» после шипящего, действуем пошагово:

Первый шаг — определение части речи, к которой принадлежит слово.

Второй шаг — разбор слова по составу, чтобы выяснить, в какой его части находится орфографическая проблема. Разобрав слово по составу, убедимся, что это суффикс или окончание существительного, прилагательного или наречия. Тогда, чтобы правильно написать после шипящего согласного букву «е» или «о» в суффиксе или окончании слов этих частей речи, руководствуемся орфографическим правилом: В суффиксах и окончаниях существительных, прилагательных и наречий после шипящих основы «ж», «ш», «ч», «щ»  под ударением пишется буква «о», без ударения — «е».

У существительных под ударением после шипящих корня в суффиксах и окончаниях форм творительного падежа напишем букву «о». Примеры: слушо́к, сундучо́к, прыжо́к; девчо́нка, деньжо́нки, рубашо́нка; с силачо́м, борщо́м, под стеллажо́м, тиражо́м; с врачо́м, грачо́м, свечо́й, саранчо́й, плащо́м. Без ударения напишем букву — «е»: ре́ченька, но́женька, ту́чей, ку́чей, афи́шей, о́вощем, плю́шем, ла́ндышем.

В заимствованных существительных с суффиксом -ёр- и в русском слове «ухажёр» после шипящих корня пишется буква «ё»: дирижёр, монтажёр, стажёр, массажёр. Отличаем эти написания от слова «мажор» и производного прилагательного, в морфемном составе которых нет указанного суффикса: мажор     — корень/окончание; мажорный — корень/суффикс/окончание. Имеем в виду, что существительные, образованные от глаголов, сохраняют суффикс этой части речи и пишутся после шипящих корня с буквой «ё»: ночевать — ночёвка; корчевать — корчёвка; межевать — межёвка; растушевать — растушёвка; перекочевать — перекочёвка.

Написание букв о, е после шипящих в суффиксах и окончаниях прилагательных У прилагательных аналогично под ударением в суффиксах -ов-, -он и окончаниях после шипящих согласных корня пишется буква «о». Примеры: моржо́вый, камышо́вый, парчо́вый, грошо́вый, ежо́вый, холщо́вый, смешо́н (беглое «о»), большо́й, чужо́й, но рыжему, хорошей.

В соответствии с указанным орфографическим правилом в суффиксах наречий после шипящих согласных основы под ударением пишется буква «о», без ударения — «е»: горячо́, свежо́, общо́, голышо́м, нагишо́м, но ти́ше,  бли́же,  да́льше, неуклю́же

Объяснение: