В сто сорок солнц закат пылал, в июль катилось лето, была жара, жара плыла - на даче было это. Пригорок Пушкино горбил Акуловой горою, а низ горы - деревней был, кривился крыш корою. А за деревнею - дыра, и в ту дыру, наверно, спускалось солнце каждый раз, медленно и верно. А завтра снова мир залить вставало солнце ало. И день за днем ужасно злить меня вот это стало. И так однажды разозлясь, что в страхе все поблекло, в упор я крикнул солнцу: «Слазь! довольно шляться в пекло!» Я крикнул солнцу: «Дармоед! занежен в облака ты, а тут — не знай ни зим, ни лет, сиди, рисуй плакаты!» Я крикнул солнцу: «Погоди! послушай, златолобо, чем так, без дела заходить, ко мне на чай зашло бы!» Что я наделал! Я погиб! Ко мне, по доброй воле, само, раскинув луч-шаги, шагает солнце в поле. Хочу испуг не показать - и ретируюсь задом. Уже в саду его глаза. Уже проходит садом. В окошки, в двери, в щель войдя, валилась солнца масса, ввалилось; дух переведя, заговорило басом: «Гоню обратно я огни впервые с сотворенья. Ты звал меня? Чаи гони, гони, поэт, варенье!» Слеза из глаз у самого - жара с ума сводила, но я ему - на самовар: «Ну что ж, садись, светило!» Черт дернул дерзости мои орать ему,- сконфужен, я сел на уголок скамьи, боюсь — не вышло б хуже! Но странная из солнца ясь струилась,- и степенность забыв, сижу, разговорясь с светилом постепенно. Про то, про это говорю, что-де заела Роста, а солнце: «Ладно, не горюй, смотри на вещи просто! А мне, ты думаешь, светить легко. - Поди, попробуй! - А вот идешь - взялось идти, идешь — и светишь в оба!» Болтали так до темноты - до бывшей ночи то есть. Какая тьма уж тут? На «ты» мы с ним, совсем освоясь. И скоро, дружбы не тая, бью по плечу его я. А солнце тоже: «Ты да я, нас, товарищ, двое! Пойдем, поэт, взорим, вспоем у мира в сером хламе. Я буду солнце лить свое, а ты — свое, стихами». Стена теней, ночей тюрьма под солнц двустволкой пала. Стихов и света кутерьма сияй во что попало! Устанет то, и хочет ночь прилечь, тупая сонница. Вдруг — я во всю светаю мочь - и снова день трезвонится. Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить - и никаких гвоздей! Вот лозунг мой и солнца!
Эпизод Бородинского сражения занимает двадцать глав третьего тома. Битва описана автором очень подробно: Толстой переносит читателей то в лагерь русских, то в ставку Наполеона, то на батарею Раевского, где находился Пьер Безухов, то в полк князя Андрея Болконского. Это позволяет полно и правдиво отобразить все события, произошедшие при Бородино. Писатель показал сражение глазами Пьера, человека невоенного, который воспринимает всё происходящее с психологической точки зрения, лучше чувствует настроение солдат и офицеров. Даже вид самого Бородинского поля, «покрытого войсками и дымами выстрелов», вызывает у него восхищение, ему хочется «быть там, где были эти... блестящие штыки и пушки, это движение, эти звуки». Пьер очутился в самом центре сражения, на знаменитой курганной батарее Раевского, куда был направлен главный удар тяжелой французской конницы, пехоты и артиллерии, и где погибли десятки тысяч людей. Батарея с «ласковым и шутливым участием» принимает этого неуклюжего штатского толстяка в очках и белой шляпе, который, стараясь никому не мешать, «смирно сидел на откосе вала, или с робкой улыбкой, учтиво сторонясь перед солдатами, прохаживался по батарее под выстрелами так же спокойно, как по бульвару». Он видит лица солдат, слышит их немудреные шутки, и замечает, как «на лицах этих людей вспыхивали молнии разгорающегося огня». Все действия окружающих Пьеру непонятны, даже его столкновение с французским офицером было странным: оба никак не могли понять, кто кого взял в плен. Но он видит обыденный ужас смерти и растущее желание солдат и офицеров выстоять. Наблюдая за ранеными и мертвыми, бегством французов с батареи, Пьер думает: «...Теперь они ужаснутся того, что они сделали!». Но битва продолжалась. Главные события происходили в середине поля, когда после канонады «сшиблись пехотинцы». Несколько часов подряд то пешие, то конные сражались друг с другом, «стреляя, сталкиваясь, не зная, что делать». Адъютанты доносили противоречивые сведения, так как ситуация менялась постоянно. Наполеон отдавал распоряжения, но они большей частью не исполнялись, а из-за неразберихи и хаоса все делалось наоборот. Наполеон был в отчаянии, он чувствовал, что «войска те же, генералы те же, те же были приготовления, та же диспозиция, короткая и энергичная... даже враг был тот же, как под Аустерлицем и Фридландом; но страшный взмах руки падал волшебно-бессильно...». Кутузов же, напротив, не суетился, доверяя людям проявлять инициативу, где это нужно. Он понимает, что «нельзя одному человеку... руководить сотнями тысяч человек, борющимися со смертью», и не мешает людям мелочной опекой. Стоя в резерве, полк князя Андрея нес тяжелые потери, людей выбивали залетающие сюда ядра, но солдаты стояли, не отступая и не стараясь Сам князь был ранен осколком гранаты. «Неужели это смерть?..— Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь...» —он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят. Завершая описание Бородинской битвы, Лев Николаевич сравнивает французское нашествие с разъяренным зверем и замечает, что «оно должно было погибнуть, истекая кровью от смертельной, нанесенной при Бородине раны», ибо «удар был смертелен». Каков же, по мнению Толстого, итог Бородинской битвы ? «Прямым следствием Бородинского сражения, - говорит писатель, - было беспричинное бегство Наполеона из Москвы, возвращение по старой Смоленской дороге, погибель пятисоттысячного нашествия и гибель наполеоновской Франции, на которую в первый раз под Бородином была наложена рука сильнейшего духом противника». Наполеон и его воины в этом бою утратили «нравственное сознание превосходства».
0,0(0 оценок)
Полный доступ
Позволит учиться лучше и быстрее. Неограниченный доступ к базе и ответам от экспертов и ai-bota
Оформи подписку
