Старые осипшие часы висевшие у дверей младшей спальной, гулко пробили пять раз. Под серо-сизым казенным одеялом задвигался дядька Лаврентий.
Затем он идет в умывалку; это темноватая, холодная комната, посреди которой стоит огромный из красной меди умывальный чан. Дно его усеяно рядом медных стержней. Человек двенадцать могут умыва_ся одновременно, но пока – дядька один.
Умывается Лаврентий медленно, с наслаждением, фыркая, как опившийся кот. После умывания он подходит к одной из длиннейших скамей, тянущ_ся вдоль стен умывалки, и начинает чистить себе сапоги. Эти скамьи уставлены громадными чашками с жидкой ваксой; масса щеток, больших и малых, разбросана по ним.
Вычистив себе сапоги, дядька окончательно приводит в порядок свой туалет – расчесывает брови, протирает очки и поворачивает перед зеркалом из стороны в сторону голову.
Скоро уже шесть. Скоро звонить. Мельком взглядывает Лаврентий на казенный градусник. Давным-давно, с самого основания пансиона, повесили его у косяка двери, и с тех пор невозмутимо добросовестно и в зиму и в лето показывает градусник четырнадцать, как бы температура н_ менялась.
Новый год по неокрепшей традиции встречали всей школой. В большой спальне днем были убраны койки, поставлены столы и скамейки. Вечером в одиннадцать с половиной часов все отделения под руководством классных надзирателей поднялись наверх в спальню.
На столах, покрытых белыми скатертями, уже стояли яства: яблочная шарлотка, бутерброды с колбасой и клюквенный морс, которым изобретательный Викниксор заменил новогоднее шампанское.
Отделения разместились за четырьмя столами. Дежурные разлили по кружкам «шампанское-морс» и уселись сами. Скромное угощение казалось изголодавшимся шкидцам настоящим пиром.
В час ночи банкет закрылся. Вмиг были убраны столы, расставлены кровати, и шкидцы стали укладываться спать.
