Расставьте знаки препинания и графически
выделите обособленные члены предложения
1. Иванов с волнением глядит на часы и походив немного сдвигает
небольшую стрелку дальше на пять минут. 2. Всю ночь мы гребли
придерживаясь правого берега озера и к утру дошли до суженой его части.
3. И взявши Марию за плечо мачеха потянула ее к себе. 4. Ее сын стоял
прислонившись к дереву и склонив голову набок смотрел на небо.
5. Команда сидела сложа руки и не предпринимала ничего. 6. Они шли
молча и нехотя смотрели по сторонам. 7. Утром в транспорте приходится
ехать стоя. 8. Стоя в очереди женщина подсчитывала купюры в кошельке.
9. Он сломя голову помчался к матери. 10. На субботнике ребята работали
засучив рукава. 11. Засучив рукава своей рубашки отец принялся ловить рыбу
прямо руками. 12. Дерево дряхлеет и умирает стоя 13. Алина грустная и
печальная подошла к отцу и передала письмо полученное от Павла. 14. Я
вдаль уплыл надежды полный с толпой бесстрашных земляков. 15. Мой
сосед маленький нервный человек рассказал мне странную историю.
16. Низенький и коренастый он обладал страшной силой в руках.
17. Поглощенный его словами я не могу думать над этой загадкой. 18. Небо
раздираемое молниями дрожало и дрожала степь великая и молчаливая.
19. Убаюканный колыбелью он заснул. 20. Бегающие во дворе дети гоняли
голубей. 21. Испуганный грозой пес забился под лавочку и тихо
поскуливал. 22. Она умела готовить все кроме винегрета. 23. Помимо борща
она умела готовить и другие блюда. 24. За исключением кексов выпечка
получалась у нее прекрасно. 25. Наряду с борщом мать готовила картофель
с мясом. 26. Все включая приглашенных гостей хвалили мамин борщ. 27. Он
не видел ничего кроме маминого борща.

Ванька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину, в ночь под Рождество не ложился спать. Дождавшись, когда хозяева и подмастерья ушли к заутрене, он достал из хозяйского шкапа пузырек с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на темный образ, по обе стороны которого тянулись полки с колодками, и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьей на коленях.

«Милый дедушка, Константин Макарыч! — писал он. — И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от господа бога. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался».

Ванька перевел глаза на темное окно, в котором мелькало отражение его свечки, и живо вообразил себе своего деда Константина Макарыча, служащего ночным сторожем у господ Живаревых. Это маленький, тощенький, но необыкновенно юркий и подвижной старикашка лет 65-ти, с вечно смеющимся лицом и пьяными глазами. Днем он спит в людской кухне или балагурит с кухарками, ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг усадьбы и стучит в свою колотушку. За ним, опустив головы, шагают старая Каштанка и кобелек Вьюн, прозванный так за свой черный цвет и тело, длинное, как у ласки. Этот Вьюн необыкновенно почтителен и ласков, одинаково умильно смотрит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется. Под его почтительностью и смирением скрывается самое иезуитское ехидство. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в ледник или украсть у мужика курицу. Ему уж не раз отбивали задние ноги, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал.

Теперь, наверно, дед стоит у ворот, щурит глаза на ярко-красные окна деревенской церкви и, притопывая валенками, балагурит с дворней. Колотушка его подвязана к поясу. Он всплескивает руками, пожимается от холода и, старчески хихикая, щиплет то горничную, то кухарку.

— Табачку нешто нам понюхать? — говорит он, подставляя бабам свою табакерку.

Бабы нюхают и чихают. Дед приходит в неописанный восторг, заливается веселым смехом и кричит:

— Отдирай, примерзло!

Дают понюхать табаку и собакам. Каштанка чихает, крутит мордой и, обиженная, отходит в сторону. Вьюн же из почтительности не чихает и вертит хвостом. А погода великолепная. Воздух тих, прозрачен и свеж. Ночь темна, но видно всю деревню с ее белыми крышами и струйками дыма, идущими из труб, деревья, посребренные инеем, сугробы. Всё небо усыпано весело мигающими звездами, и Млечный путь вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником помыли и потерли снегом…

Ванька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать:

«А вчерась мне была выволочка. Хозяин выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего ребятенка в люльке и по нечаянности заснул. А на неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать. Подмастерья надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой и велят красть у хозяев огурцы, а хозяин бьет чем попадя. А еды нету никакой. Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или щей, то хозяева сами трескают. А спать мне велят в сенях, а когда ребятенок ихний плачет, я вовсе не сплю, а качаю люльку. Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой, на деревню, нету никакой моей возможности… Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, увези меня отсюда, а то помру…»

Ванька покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул.

«Я буду тебе табак тереть, — продолжал он, — богу молиться, а если что, то секи меня, как сидорову козу. А ежели думаешь, должности мне нету, то я Христа ради по к приказчику сапоги чистить, али заместо Федьки в подпаски пойду. Дедушка милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было пешком на деревню бежать, да сапогов нету, морозу боюсь. А когда вырасту большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду никому не дам, а помрешь, стану за упокой души молить, всё равно как за мамку Пелагею.

А Москва город большой. Дома всё господские и лошадей много, а овец нету и собаки не злые. Со звездой тут ребята не ходят и на клирос петь никого не пущают, а раз я видал в одной лавке на окне крючки продаются прямо с леской и на всякую рыбу, очень стоющие, даже такой есть один крючок, что пудового сома удержит. И видал которые лавки, где ружья всякие на манер бариновых, так что небось рублей сто кажное… А в мясных лавках и тетерева, и рябцы, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то сидельцы не сказывают.

Милый дедушка, а когда у господ будет елка с гостинцами, возьми мне золоченный орех и в зеленый сундучок спрячь. Попроси у барышни Ольги Игнатьевны, скажи, для Ваньки».

Эта поэма – феноменальная вещь, показывающая высокий уровень духовно-художественной мысли нынешнего азиатского континента, поднимающая первостепенно важные проблемы общества, которые, по словам Ф. Хитцера – шаровая молния для Европы.

Объяснение:

Поэты не умеют молчать, ибо они в ответе за все. Эпическая поэма М. Шаханова «Заблуждение цивилизации» (Сага о нравах эпохи) доказывает нам это еще раз. Написанное на одном дыхании, это новое по жанру феноменальное произведение на пороге третьего тысячелетия есть глас поэта-гражданина Планеты!