Можно ли усмотреть моменты образного сходства между Симфонией № 6 Г. Канчели и картиной Г. Климта «Музыка»? В чём это проявляется

Прелюдии Шопена

Слово «прелюдия» на латинском языке означает «вступление».

В старинной музыке она действительно выполняла скромную роль вступления к чему-то важному: к пению хорала, к фуге, сонате или ещё какой-нибудь пьесе.

В XVIII веке инструментальные прелюдии начали не только предварять другие пьесы, но и создаваться как самостоятельные произведения. Это, например, органные хоральные прелюдии И. С. Баха (использующие мелодии григорианского хорала). Одновременно в его творчестве утвердился «малый» цикл «прелюдия - фуга». А в двух томах «Хорошо темперированного клавира» им были созданы два «больших» цикла из 24 прелюдий и фуг во всех мажорных и минорных тональностях.

В творчестве Шопена прелюдия совершенно изменила свои назначение и цель. Каждая из его прелюдий – законченное целое, в котором запечатлён один образ или настроение.

Шопен создал своеобразный цикл из 24 прелюдий, написанных во всех мажорных и минорных тональностях. Они похожи на альбом кратких музыкальных записей, отражающих внутренний мир человека, его чувства, мысли, желания. Недаром замечательный русский пианист А. Г. Рубинштейнназвал прелюдии Шопена «жемчужинами».

1838 год - важный этап в творчестве Шопена. Он завершил работу над прелюдиями. Долгие годы ушли на их создание. «Шопен создал свои гениальные прелюдии – 24 кратких слова, в которых сердце его волнуется, трепещет, страдает, негодует, ужасается, томится, нежится, изнывает, стонет, озаряется надеждой, радуется ласке, восторгается, снова печалится, снова рвётся и мучается, замирает и холодеет от страха, немеет среди завываний осенних вихрей, чтобы через несколько мигов опять поверить солнечным лучам и расцвести в звучаниях весенней пасторали...» - так поэтично характеризует прелюдии наш с вами соотечественник, русский музыкант Николай Филиппович Христианович.

24 прелюдии Шопен отослал в Париж; их издание тут же вызвало отклик Роберта Шумана, утверждавшего, что «на каждой из них тончайшим жемчугом выведено: это написал Фридерик Шопен, самый неповторимый из гениев современности... Он есть и остаётся самым смелым, самым гордым поэтическим гением нашего времени». В другом отклике на произведения польского гения Шуман говорил: «Произведения Шопена - это пушки, прикрытые цветами...»

Булат Окуджава был из того поколения, которое встретило войну сразу после школы. На фронте он оказался 18-летним юношей, воевал на Кавказе в течение двух месяцев, был ранен во время боев под Моздоком, а после выздоровления еще два года служил на границе с Турцией. Позже он рассказывал, что фронт его сильно впечатлил в силу возраста («был мальчишкой»), и его первые стихи были именно о войне. Годы спустя Окуджава вернулся в Москву после реабилитации родителей, стал известным поэтом и бардом, но военная тема не отпускала его никогда: он писал песни о войне и сам исполнял их со сцены.

«Это были в основном грустные песни. Потому что, я вам скажу, ничего веселого в войне нет», — утверждал он.

«Песенка о солдатских сапогах»

Когда началась война, Окуджава пытался пойти на фронт добровольцем, но раз за разом получал отказ в военкомате. Призвали его только в августе 1942 года, а на фронт он попал через два месяца учебы. Тот день Окуджава называл самым страшным в своей жизни, а себя описывал так: «Мне как-то смешно себя вспоминать и видеть себя — в обмотках, с кривыми ногами, с тонкой шеей, с большой пилоткой на голове, мечтавшего всю войну иметь сапоги и так и не получившего их…»

«Песенка о Лёньке Королёве»

Окуджава рассказывал, что написал эту песню в 1957 году, через много лет после того, как погиб его знакомый по Арбату по имени Ленька Гаврилов. В песне он стал «Королем», у которого, правда, не было «королевы». «Стихи словно сами пришли, строчка за строчкой. Как мне теперь кажется, чуть ли не в пять минут. И когда уже заканчивал придумывать стихотворение, то и музыка появилась, как будто всё это жило во мне и вдруг выплеснулось. Я еле успевал записывать...»
«Песня о московских ополченцах»

В июле 1941 года в Москве были сформированы 12 дивизий народного ополчения, еще четыре дивизии отправились на фронт осенью, когда немецкие войска уже рвались к самому городу. Окуджава и поет об ополченцах-добровольцах того времени, которые были плохо обучены и плохо вооружены, но смогли остановить врага, пусть и зачастую ценой своей жизни. «Песня о московских ополченцах» звучала во второй серии советско-американского документального проекта «Великая Отечественная» («Неизвестная война»).

«До свидания, мальчики!»

Эту песню Окуджава написал в конце пятидесятых и посвятил своему поколению: тем, кто родился в начале двадцатых и почти полностью сгорел в огне войны. Через несколько лет строку из этой песни использовал писатель Борис Балтер для своей повести о последних днях мирной жизни. Повесть была экранизирована в 1964 году. А в 1966 сама песня прозвучала во вполне мирной мелодраме «Не самый удачный день», экранизации повести Юлиана Семёнова «Дунечка и Никита».

«Песенка о пехоте»

Сам Окуджава во время войны был минометчиком и радистом в артбригаде, но в своих песнях часто упоминает пехоту, то есть тех, кто вынес основную тяжесть боев. «Простите пехоте, что так неразумна бывает она».

«Бери шинель, пошли домой!»

Эту песню на стихи Булата Окуджавы композитор Валентин Левашов написал для фильма Гавриила Егиазарова «От зари до зари»: истории о бывшем фронтовике, который и спустя много лет не может забыть войну. Фильм событием не стал (в отличие от предыдущей работы этого режиссера, экранизации «Горячего снега» Юрия Бондарева). Впрочем, хорошие песни пробивали себе дорогу отовсюду, а «Бери шинель…» была хорошей песней. Так случилось и тут: композицию услышал по радио Леонид Быков, который снимал военную драму «Аты-баты, шли солдаты…», и тоже использовал её в своей картине. Потом песня стала одним из символов, её часто исполняли на различных официальных концертах, а одним из исполнителей был Иосиф Кобзон.

«Мы за ценой не постоим»

самая известная военная песня Булата Окуджавы написана для фильма Андрея Смирнова «Белорусский вокзал». Правда, просили у него только текст, поскольку у картины был композитор (Альфред Шнитке). Но в итоге Смирнов и Шнитке одобрили и текст, и мелодию. Шнитке сделал маршевую оркестровку, и именно в таком виде она вошла в фильм, а потом и ушла в народ.