«Взялся делать, делай -это хорошо» — я говорю это часто, и обычно — с раздражением. Сколько себя помню, мне всегда казалось, что я знаю лучше других, как и что надо правильно делать. В школе, например, я была редактором стенгазеты — так все от начала и до конца старалась делать сама. А если давала задание другим членам редакции, потом все равно за ними переделывала, тайно или явно. Ужас, правда? Знаю, что ужас…
Так вот, стоишь и мерзким тоном ворчишь-ругаешься, что опять все сделали не так, что лучше бы я сама, и никому ничего нельзя доверить, бу-бу-бу — какая гадость! И как сейчас стыдно перед людьми (чаще всего — самыми близкими), которым ты все это высказывал. Тем более, что обычно человек все-таки старается сделать нормально, а не халтурит, просто не пытается влезть в голову горе-перфекциониста и сделать все в точности так, как он решил. В конце концов, он художник, он так видит. Бррр, как подумаю, каково это, оказаться на месте распекаемых за неудачу, сразу хочется стукнуть себя больно-больно!
Хотя такой контролёр, бессмысленный и беспощадный, который вгрызается в каждую мелочь (и думает, что он может всё учесть, наивный!), и без ударов по голове наказан достаточно. Разве это не мучение, разве это не наказание — все время держать все в голове, все время проверять, хорошо ли, правильно ли сделано то, это, пятое и десятое? Еще какое мучение близким труднее всего простить ошибочные (по твоему мнению) решения, позволить им выбирать самим. Ну как же, ты ведь всегда хочешь как лучше, а они этого будто и не понимают.
И даже смирившись с чужим решением, мучительно думаешь о том, что по-моему было бы лучше, жаль, жаль… В голове все время крутятся возможные, гораздо более удачные варианты, и они — вот удивительно — как раз те, что придуманы тобой. Смирившись с чужим решением и внешне его приняв, ты ловишь себя на том, что продолжаешь исподтишка поддавливать на человека, стараешься внушить ему свое мнение. Мягко и ненавязчиво ты ведешь к тому, чтобы он все-таки изменил свое решение, ну хотя бы отчасти! А если тебе таки это удается (а удается частенько, ведь твое умение мягко давить и навязывать свое мнение натренировано с детства) — чувство удовлетворения вызывает искреннюю радость. Особенно, когда ты видишь, что результат действительно хорош, а значит, именно ты и был прав.
Очень хочется себя оправдать. Выглядит это примерно так: ну раз я разбираюсь в каком-либо вопросе лучше, значит логично слушаться меня. Это просто эргономично и удобно, зачем изобретать велосипед! Порой такие рассуждения не лишены оснований. Но только в частных случаях. А что получается, когда авторитарный человек распространяет собственную экспертность на всё, включая жизненный выбор ДРУГОГО?
Есть и еще один жирный минус — во всех этих случаях для него важен результат, а не процесс. НЕ дать другому изобрести велосипед только потому, что, по мнению тирана-перфекциониста, это непрактично, не нужно и является потерей времени. И почти всегда выпадает из поля зрения то, что это не нужно МНЕ, а человеку, может быть, просто необходимо. Ему-то нужно именно действие, пусть даже и бесполезное, и даже ошибочное. Но ты не оставляешь выбора, не даешь сделать ошибку, твои действия как спойлеры. А все потому, что ты не можешь принять чужой выбор — и тот ужас, который связан с неопределённостью, которая за этим выбором грядёт.
М. Ю. Лермонтов родился 14-го октября 1814 года. Детство его было счастливо и несчастливо одновременно. Он рано потерял мать, а бабушка ненавидела отца и не позволяла ему видеть сына. Лермонтов тяжело переносил напряженную обстановку в семье, и это не могло не сказаться на состоянии его души.
До 1828 года Лермонтов жил в родовом поместье Тарханы Пензенской губернии, а затем его отдали учиться в Московский университетский благородный пансион. В отроческие годы сын стал чаще видеться с отцом, но в 1831 году тот скончался. На его смерть Лермонтов откликнулся стихотворением Ужасная судьба отца и сына жить розно и в разлуке умереть:. В тот же год он поступил в Московский университет. К пансионским временам относятся первые известные стихотворения Лермонтова, а к 1830 - 1832 гг. - почти две трети всех его поэтических произведений.
Юный Лермонтов переживал то же, что и многие другие в его возрасте: болезненное ощущение своей непохожести на окружающих, первые влюбленности. Все или почти все проходят через этот опыт, и каждому он кажется единственным в своем роде. Лермонтов же ощущал в себе еще и поэтический дар - страшную жажду песнопенья, как он сказал в одном из ранних стихотворений.
Поначалу он просто зарифмовывал свои мысли и чувства, писал нечто вроде поэтического дневника для себя, без расчета на читателя. Для того, чтобы выразить свой внутренний мир, слова и выражения он искал у Пушкина, у английского романтика Джорджа Байрона, у рядовых русских стихотворцев - своих современников. В первых поэмах Лермонтова целые страницы чуть ли не дословно списаны у предшественников. В печати промелькнуло лишь одно стихотворение этого времени: в малочитаемом московском журнале Атеней появилась Весна, подписанная буквой L. Но постепенно Лермонтов стал находить и собственные слова:
Весной 1832 года в судьбе Лермонтова произошел серьезный перелом: при переходе на следующий курс университета он не сдал экзамен и был отчислен. По настоянию родни Михаил поступил в военное училище (Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров), находившееся в Петербурге. В 1934 году, окончив ее, он стал офицером привилегированного лейб-гвардии Гусарского полка.
В школе юнкер Лермонтов вовсе бросил писать лирические стихи. Но литературных занятий не оставил: писал роман, начал драму Маскарад. Вскоре он предпринял попытку приобрести известность в писательском мире. Осенью 1835 года поэт представил Маскарад в цензуру, но разрешения на публикацию не получил.
Постепенно Лермонтов вновь вернулся к лирике, однако все стихотворения 1835 - 1836 гг. - переводы или же переделки собственных старых текстов. И Бородино, написанное в 1837 году, было основано на раннем стихотворении Поле Бородина (1830 - 1831): 29 января 1837 года скончался Пушкин, а на другой день Лермонтов, как говориться, проснулся знаменитым, - такой успех имело его стихотворение Смерть поэта. Эффектные строки действовали на читателя безотказно и мгновенно разлетелись по Петербургу в тысячах списков. Стихи попали и к императору Николаю, вызвав его чрезвычайный гнев.
18 февраля 1837 года Лермонтова был арестован, а через неделю отправлен в действующую армию на Кавказ тем же чином. Фраза означала, что он оставался прапорщиком, но не гвардейским, а армейским, а это было равносильно понижению на два чина.
У молодого поэта появились постоянные читатели, и он писал для них, хотя подчас мучительно сомневался в своем праве на это. Раньше Лермонтов был уверен в превосходстве поэта над толпой, но теперь пришел к убеждению, что поэт не выше своего читателя и не может его ничему научить.
Период торжества в жизни Лермонтова длился недолго: всего около полутора лет. В феврале 1840 года у него была дуэль с сыном французского посла Эрнестом де Барантом. Поединок окончился бескровно, но царь снова был разгневан: офицер, которому была дарована высочайшая милость, опять выказал непослушание - это в глазах Николая I было великим преступлением. Больше он не простит Лермонтова никогда.
Поэт был арестован и вновь отправлен воевать на Кавказ. Впрочем, в начале 1841 года он еще раз ненадолго приехал в Петербург в отпуск. Несколько ранее вышли в свет роман Герой нашего времени и небольшой поэтический сборник. Лермонтов, написавший уже более четырехсот лирических стихотворений, включил в него всего двадцать шесть, прибавив к ним две поэмы: Мцыри и Песню про купца Калашникова.
На одной из вечеринок французская острота Лермонтова, касавшаяся Мартынова (смешная, но не задевающая чести), прозвучала слишком громко. Николай отозвал поэта объясниться, и дело дошло до дуэли, хотя формальный повод для нее - публичное оскорбление - фактически отсутствовал.
Поединок состоялся 15 июля 1841 года у подножия горы Машук на условиях самых кровавых: расстояние между противниками - шесть шагов, каждый имеет право сделать до трех выстрелов. На таком расстоянии даже среднему стрелку вполне хватало одного:
