возможно кто-нибудь делал
ТЕКСТ:

СОР№4 РЛ8 А.С.Пушкин «Капитанская дочка»
Текст 5.СУД
Мирская молва
Морская волна (Пословица)
Приятельские сношения мои с Пугачевым могли быть доказаны множеством свидетелей и должны
были казаться, по крайней мере, весьма подозрительными. Во всю дорогу размышлял я о допросах, меня
ожидающих, обдумывал свои ответы, и решился перед судом объявить сущую правду, полагая сей
оправдания самым простым, а вместе и самым надежным.
Меня спросили о моем имени и звании. Генерал осведомился, не сын ли я Андрея Петровича Гринева?
И на ответ мой возразил сурово: «Жаль, что такой почтенный человек имеет такого недостойного сына!» Я
спокойно отвечал, что каковы бы ни были обвинения, тяготеющие на мне, я надеюсь их рассеять
чистосердечным объяснением истины. Уверенность моя ему не понравилась. «Ты, брат, востер, - сказал он
мне нахмурясь - но видали мы и не таких!»
Тогда молодой человек спросил меня: по какому случаю и в какое время вошел я в службу к Пугачеву
и по каким поручениям был я им употреблен?
Я отвечал с негодованием, что я, как офицер и дворянин, ни в какую службу к Пугачеву вступать и
никаких поручений от него принять не мог.
- Каким же образом, - возразил мой допросчик, - дворянин и офицер один пощажен самозванцем, между
тем как все его товарищи злодейски умерщвлены? Каким образом этот самый офицер и дворянин дружески
пирует с бунтовщиками, принимает от главного злодея подарки, шубу, лошадь и полтину денег? Отчего
произошла такая странная дружба и на чем она основана, если не на измене, или, по крайней мере, на гнусном
и преступном малодушии?
Я был глубоко оскорблен словами гвардейского офицера, и с жаром начал свое оправдание. Я
рассказал, как началось мое знакомство с Пугачевым в степи, во время бурана, как при взятии Белогорской
крепости он меня узнал и пощадил. Я сказал, что тулуп и лошадь, правда, не посовестился я принять от
самозванца; но что Белогорскую крепость защищал я противу злодея до последней крайности. Наконец я
сослался и на моего генерала, который мог засвидетельствовать мое усердие во время бедственной
оренбургской осады.
Строгий старик взял со стола открытое письмо и стал читать его вслух:
«…прапорщик Гринев находился на службе в Оренбурге от начала октября 1773 года до 24
февраля нынешнего года, в которое число он из города отлучился, и с той поры уже в команду мою не
являлся. А слышно от перебежчиков, что он был у Пугачева в слободе и с ним вместе ездил в Белогорскую
крепость, в коей прежде находился он на службе; что касается до его поведения, то я могу…» Тут он прервал
свое чтение, и сказал мне сурово: «Что ты теперь скажешь себе в оправдание?»
Я хотел было продолжать, как начал, и объяснить мою связь с Марьей Ивановной так же искренно,
как и все прочее. Но вдруг почувствовал непреодолимое отвращение. Мне пришло в голову, что, если назову
ее, то комиссия потребует ее к ответу; и мысль впутать имя ее междугнусными изветами злодеев, и ее самую
привести на очную с ними ставку - эта ужасная мысль так меня поразила, что я замялся и спутался.
Судьи мои, начинавшие, казалось, выслушивать ответы мои с некоторою благосклонностию, были
снова предубеждены противу меня при виде моего смущения. Гвардейский офицер потребовал, чтоб меня
поставили на очную ставку с главным доносителем. Генерал велел кликнуть вчерашнего злодея. Я с
живостию обратился к дверям, ожидая появления своего обвинителя. Через несколько минут загремели цепи,
двери отворились, и вошел - Швабрин. По его словам, я отряжен был от Пугачева в Оренбург шпионом;
ежедневно выезжал на перестрелки, дабы передавать письменные известия о всем, что делалось в городе;
что наконец явно передался самозванцу, разъезжал с ним из крепости в крепость, стараясь всячески губить
своих товарищей-изменников, дабы занимать их места и пользоваться наградами, раздаваемыми от
самозванца. Я выслушал его молча и был доволен одним: имя Марьи Ивановны не было произнесено
гнусным злодеем, оттого ли, что самолюбие его страдало при мысли о той, которая отвергла его с
презрением; оттого ли, что в сердце его таилась искра того же чувства, которое и меня заставляло молчать,
как бы то ни было, имя дочери Белогорского коменданта не было произнесено в присутствии комиссии.
Я утвердился еще более в моем намерении, и когда судьи спросили: чем могу опровергнуть показания
Швабрина, я отвечал, что держусь первого своего объяснения и ничего другого в оправдание себе сказать не
могу. Генерал велел нас вывести. Мы вышли вместе. Я спокойно взглянул на Швабрина, но не сказал ему ни
слова. Он усмехнулся злобной усмешкою и, приподняв свои цепи, опередил меня и ускорил свои шаги.
Словарь к тексту 5
Полагать - иметь мнение, высказывать суждение о чем-нибудь, точку зрения на какой-то объект
Извет (устар.) - донос, часто клеветнический, навет, клевета

Л. Н. Толстой был участником Севастопольской обороны. В эти трагические месяцы позорного поражения русской армии он многое понял, осознал, как страшна война, какие страдания она несет людям, как ведет себя человек на войне. Он убедился в том, что истинный патриотизм и героизм проявляется не в красивых фразах или ярких подвигах, а в честном выполнении долга, военного и человеческого, несмотря ни на что.
 Этот опыт сказался в романе “Война и мир”. В нем нарисованы две войны, которые во многом противопоставлены друг другу. Война на чужой территории за чуждые интересы шла в 1805—1807 годах. И истинный героизм солдаты и офицеры проявляли лишь тогда, когда понимали нравственную цель сражения. Вот почему они стояли героически под Шенграбеном и позорно бежали под Аустерлицем, как вспоминает князь Андрей накануне Бородинского сражения. 
Война 1812 года в изображении Толстого носит совершенно другой характер. Над Россией нависла смертельная опасность, и в действие вступили те силы, которые автор и Кутузов называют “народным чувством”, “скрытой теплотой патриотизма”. 
Кутузов накануне Бородинского сражения, объезжая позиции, увидел ополченцев, надевших белые рубахи: они были готовы к смерти за Родину. “Чудесный, бесподобный народ”, — с волнением и слезами произнес Кутузов. В уста народного полководца вложил Толстой слова, которые выражают его мысли. 
Толстой подчеркивает, что в 1812 году Россию не отдельные личности, а усилия всего народа в целом. По его мнению, в Бородинском сражении была одержана русскими нравственная победа. Толстой пишет, что не только Наполеон, но и все солдаты и офицеры французской армии испытывали одинаковое чувство ужаса перед тем врагом, который, потеряв половину войска, стоял в конце сражения так же, как и в начале его. Французы были морально сломлены: оказывается, русских можно убить, но не победить. Адъютант докладывает Наполеону со скрытым страхом о том, что французская артиллерия бьет в упор, а русские продолжают стоять. 
Из чего же складывалась эта непоколебимая сила русских? Из совместных действий армии и всего народа, из мудрости Кутузова, чья тактика — “терпение и время”, чья ставка прежде всего на дух в войсках. 
Эта сила складывалась из героизма солдат и лучших офицеров русской армии. Вспомните, как ведут себя солдаты полка князя Андрея, поставленные в резерв на пристрелянном поле. Их положение трагично: под непреходящим ужасом смерти они стоят более восьми часов без еды, без дела, теряя людей. Но князю Андрею “делать и приказывать было нечего. Все делалось само собою. Убитых оттаскивали за фронт, раненых относили, ряды смыкались. Если отбегали солдаты, то они тотчас же поспешно возвращались”. Вот пример того, как выполнение долга перерастает в подвиг. 
Эта сила складывалась из патриотизма не на словах, а на деле лучших людей из дворянства, таких, как князь Андрей. Он отказался служить в штабе, а взял полк и во время сражения получил смертельную рану. И Пьер Безухов, сугубо штатский человек, едет в Можайск, а затем и на поле сражения. Он понял смысл фразы, которую услышал от старого солдата: “Всем народом навалиться хотят... Один конец сделать. Одно слово — Москва”. Глазами Пьера дана картина сражения, героизм артиллеристов на батарее Раевского. 
Эта непобедимая сила складывалась из героизма и патриотизма москвичей, которые покидают родной город, как ни жалко им оставлять на погибель свое имущество. Вспомним, как Ростовы покидали Москву, стараясь увезти на подводах самое ценное из дома: ковры, фарфор, одежду. А потом Наташа и старый граф решают отдать подводы раненым и все добро сгружают и оставляют на разграбление врагу. В то же время ничтожный Берг просит одну подводу, чтобы вывезти из Москвы прекрасный шкаф, который он купил задешево... Даже во время патриотического подъема никогда не обходится без бергов. 
Непобедимая сила русских складывалась из действий партизанских отрядов. Один из них подробно описан Толстым. Это отряд Денисова, где самый нужный человек — Тихон Щербатый, народный мститель. Партизанские отряды уничтожали наполеоновскую армию по частям. На страницах IV тома возникает образ “дубины народной войны”, которая поднялась всей грозной и величественной силой и гвоздила французов, пока не кончилось их нашествие, пока в душе народа чувство оскорбления и мести не сменилось чувством презрения и жалости к поверженному врагу. 
Толстому ненавистна война, и он рисует не только картины сражений, но и страдание всех людей на войне, будь то враги или нет. Отходчивое русское сердце подсказало, что можно обмороженных, грязных, голодных французов, взятых в плен. Это же чувство и в душе старого Кутузова. Обращаясь к солдатам Преображенского полка, он говорит, что пока французы были сильны, мы их били, а теперь и можно, ведь тоже люди. 
У Толстого патриотизм неотделим от гуманизма, и это естественно: простым людям война всегда была не нужна. 

Кутузова мы видим глазами Толстого и уже не можем видеть иначе.

Наполеон двоится в наших глазах: невозможно забыть коротенького человека с толстыми ногами, пахнущего одеколоном, — таким предстает Наполеон в начале третьего тома «Войны и мира». Но невозможно забыть и другого Наполеона: пушкинского, лермонтовского — могучего, трагически величественного.

По теории Толстого, Наполеон был бессилен в русской войне: он «был подобен ребенку, который, держась за тесемочки, привязанные внутри кареты, воображает, что он правит».

Толстой был необъективен в отношении Наполеона: этот гениальный человек многое определил в истории Европы и всего мира, и в войне с Россией он не был бессилен, а оказался слабее своего противника — «сильнейшего духом», как сказал сам же Толстой.