Анализ стихотворения любоў мая вы безь мяне ляціце, самалёты. вы безь мяне імчыце, цягнікі. ў мая, ты песьня, і маркота, i сьпелы бор, і вольны гон ракі. век. надвор’я перамена: яшчэ лісток ня ўпаў – а сьнегапад. ды скрыпачка зь дзесятага калена пяе ў душы на блаславёны лад. усё вастрэй – радні
маёй прагалы, агеньчык дрогкі з маміных акон. ды зазьвіняць вясельныя i жаркім вокам гляне ў сэрца конь. пяе віхор, пяе лісток апалы, пяе зямля курганьняў і удоў. любоў мая, ты скрыпка, і , i шаргункі – над грывамі гадоў.

Онегинская строфа» — строфа, которой был написан роман в стихах Александра Сергеевича Пушкина «Евгений Онегин», 14 строк четырёхстопного ямба.

В основу строфы был положен сонет — 14-строчное стихотворение с определённой рифменной схемой. От сонета «английского» («шекспировского») Пушкиным было взято строфическое строение (три катрена и заключительное двустишие), от «итальянского» («петраркианского») сонета — принцип упорядоченности рифменной схемы. Однако, в отличие от сонетной традиции, в которой упорядочение рифмы шло по линии связывания катренов между собой рифменными цепями, Пушкин упорядочил саму систему рифмовки: в первом катрене она перекрёстная, во втором — парная, в третьем — опоясывающая. Рифменная схема онегинской строфы выглядит так: AbAb CCdd EffE gg (прописными буквами традиционно обозначается женская рифма, строчными — мужская).

«Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической руке, и когда он снял одну перчатку, то я был удивлен худобой его бледных пальцев. Его походка была небрежна и ленива, но я заметил, что он не размахивал руками, — верный признак некоторой скрытности характера. Впрочем, это мои собственные замечания, основанные на моих же наблюдениях, и я вовсе не хочу вас заставить веровать в них слепо. Когда он опустился на скамью, то прямой стан его согнулся, как будто у него в спине не было ни одной косточки; положение всего его тела изобразило какую-то нервическую слабость: он сидел, как сидит бальзакова тридцатилетняя кокетка на своих пуховых креслах после утомительного бала.»