Не бывает двух одинаковых облаков, т.к. они постоянно изменяют форму. Это можно объяснить тем, что облака образуются на разной высоте и при разной температуре. Самыми высокими являются «светящиеся» и «перламутровые» облака. Они находятся на высоте от двадцати до ста километров. «Светящиеся» и «перламутровые» облака состоят из пыли и дождевых капелек. Это очень тонкие облака, наблюдать которые можно только после захода Солнца или перед восходом.
Ниже расположены «перистые» и «перисто-слоистые» облака. Эти облака по своей структуре похожи на перья, волокна или тонкие беловатые полосы. Состоят они из тонких льдинок.
На высоте от трёх до 5 километров от поверхности Земли образуются высокослоистые облака. Они часто закрывают собой небо.
На высоте двух километров, формируются слоисто — кучевые облака. Они крупные по размеру и комоватые по форме. На той же высоте расположены и дождевые облака. Они плотные, тёмные, бесформенные. Кучево — дождевые облака — высокие, плотные, похожие на цветную капусту облака, приносящие грозы и сильные ветры.
​

Совершенно особую роль в романе играет сон Гринева, который он видит сразу же после первой встречи с вожатым-Пугачевым. Увиденный сон — вещий, пророческий: об этом предупреждает читателя сам Гринев: «Мне приснился сон, которого никогда не мог я позабыть и в котором до сих пор вижу нечто пророческое, когда соображаю с ним странные обстоятельства моей жизни». Давний сон свой Гринев помнил всю жизнь. 
Подобное восприятие символического смысла обусловливается многовековой народной традицией 
Какой же сон видел Гринев? Ему снилось, что он вернулся домой: «…Матушка встречает меня на крыльце с видом глубокого огорчения. «Тише,— говорит она мне,— отец болен при смерти и желает с тобою проститься». — Пораженный страхом, я иду за нею в спальню. Вижу, комната слабо освещена; у постели стоят люди с печальными лицами. Я тихонько подхожу к постеле; матушка приподымает полог и говорит: «Андрей Петрович, Петруша приехал; он воротился, узнав о твоей болезни; благослови его». Я стал на колени и устремил глаза мои на больпого. Что ж?.. Вместо отца моего, вижу в постеле лежит мужик с черной бородою, весело на меня поглядывая. Я в недоумении оборотился к матушке, говоря ей: «Что это значит? Это не батюшка. И какой стати просить благословения у мужика?» — «Всё равно, Петрушка,— отвечала мне матушка,— это твой посаженый отец; поцелуй у него ручку, и пусть он тебя благословит»…» 
Обратим внимание на подчеркнутую реальность событий сна и действующих лиц — все буднично, ничего символического в описанной картине нет. 
Она скорее нелепа и фантастична, как это часто и происходит в снах: в отцовской постели лежит мужик, у которого надо просить благословения и «поцеловать ручку»… Символическое в ней, что мужик с черной бородой похож на Пугачева, что Пугачев так же ласков был с Гриневым, что это он устроил ело счастье с Машей Мироновой… Чем больше узнавал читатель о восстании и Пугачеве, тем стремительнее росла многогранность образа мужика из сна, все отчетливее выступала его символическая природа. 
Это становится особенно наглядвым в заключительной сцене сна. Гринев не хочет исполнить матери — подойти под благословение мужика. «Я не соглашался. Тогда мужик вскочил с постели, выхватил топор из-за спины и стал махать во все стороны. Я хотел бежать… и не мог; комната наполнилась мертвыми телами; я спотыкался о тела и скользил в кровавых лужах… Страшный мужик ласково меня кликал, говоря: „Не бойсь, подойди под мое благословение…”» 
Мужик с топором, мертвые тела в комнате и кровавые лужи — все это увидел Гринев позже — уже не во сне, а наяву. 

Князь Пётр в летописных источниках не упоминается. Некоторые исследователи отождествляют Петра и Февронию с известным по летописям муромским князем Давыдом Юрьевичем и его супругой[1]. Князь Давыд Юрьевич правил в Муроме с 1205 по 1228 год и принял постриг с именем Петра, о его супруге практически ничего не известно. Князь Давыд Юрьевич и княгиня Ефросиния[2] (в иночестве Пётр и Феврония) имели сыновей Святослава[3] и Юрия и дочь Евдокию[источник не указан 198 дней]. По другой версии, Пётр и Феврония являются персонажами народных легенд[2].

Пётр и Феврония были канонизированы на церковном соборе 1547 года в качестве местночтимых святых. Днём их памяти является 25 июня (8 июля); 25 декабря 2012 года Священный Синод установил ещё одно празднование святым — в воскресенье перед 6 (19) сентября (перенесение их мощей в 1992 году).