Опишите центр города в рассказе чудесный доктор​

Повесть «Тарас Бульба» — одно из самых известных произведений Гоголя.
В этом дорогом для Гоголя произведении художественный историзм и художественный психологизм составили эстетическое единство. В образе Тараса Бульбы главенствующая психологическая черта — его беззаветный патриотизм. 
Тарас присутствует при страшной казни сына на городской площади. Ни один стон не вырывается под пытками из груди Остапа, лишь перед смертью взывает: «Батько! где ты! слышишь ли ты все это?» — . Остап – положительное начало. Его смерть – от пыток у ляхов, но смерть безмолвная, долгая и мучительная. Остап гибнет за всё – за казачество, за дружбу, за любовь, за христианскую веру, за то, что он враг. Это говорит о его несравненных душевных и моральных качествах. Не сказать врагам ни слова, умереть, но промолчать, не дать слабину, не сдаться чёртовым ляхам, не предать Родину и себя и перед смертью увидеть батьку, чтобы оценил он мужество сына.
Андрий – смерть позорная, от руки собственного отца.
Вообще, в жизни Андрий руководствовался чувствами, но не разумом. Именно поэтому из любви к прекрасной полячке предаёт он всё, всех – родину, отца, брата, дружбу – но не себя. Андрия убивает собственный отец на поле битвы. Сделал ли отец зла своему сыну?На первый взгляд – да. Он лишил его одного из самого главного, что было у Андрия – его (Андриевскую) жизнь. Смерть Андрия – необычайно горькая, обидная, лёгкая. Ему не пришлось испытывать тех мучений, что брату или отцу перед смертью. 

ответ:Был я тогда совсем еще мальчишка, мечтательный и во многом несмышленый...

     После месяца тяжелых наступательных боев - в лесах, по пескам и болотам, - после месяца нечеловеческого напряжения и сотен смертей, уже в Польше, под Белостоком, когда в обескровленных до предела батальонах остались считанные бойцы, нас под покровом ночи неожиданно сняли с передовой и отвели - для отдыха и пополнения в тылах фронта.

     Так остатки нашего мотострелкового батальона оказались в небольшой и ничем, наверно, не примечательной польской деревушке Новы Двур.

     Я лишь на вторые сутки погожим июльским утром. Солнце уже поднялось, пахло медом и яблоками, царила удивительная тишина, и все было так необычно, что несколько секунд я оглядывался и соображал: что же произошло?.. Куда я попал?..

     Наш тупорылый «додж» стоял в каком-то саду, под высокой ветвистой грушей, возле задней стены большой и добротной хаты. Рядом со мной на сене в кузове, натянув на голову плащ-палатку, спал мой друг, старший лейтенант Виктор Байков. Еще полмесяца назад и он и я командовали ротами, но после прямого попадания мины в командный пункт Витька исполнял обязанности и командира батальона, а я - начальника штаба, или, точнее говоря, адъютанта старшего.

     Я спрыгнул на траву и, разминаясь взад и вперед около машины.

     Сидя на земле у заднего ската и держа обеими руками автомат, спал часовой - молоденький радист с перебинтованной головою: последнюю неделю из-за нехватки людей мы были вынуждены оставлять в строю большинство легкораненых, впрочем, некоторые и сами не желали покидать батальон.

     Я заглянул в его измученное грязное лицо, согнал жирных мух, ползавших по темному пятну крови сквозь бинты; он спал так крепко и сладко, что я не решился - рука не поднималась - его разбудить.

     Обнаружив под трофейным одеялом в углу кузова заготовленную Витькиным ординарцем еду, я с аппетитом выпил целую крынку топленого молока с ломтем черного хлеба; затем достал из своего вещмешка обернутый в кусок клеенки однотомник Есенина, из Витькиного - полпечатки хозяйственного мыла и, отыскав щель в изгороди, вылез на улицу.

     Мощенная булыжником дорога прорезала по длине деревню; вправо, неподалеку, она скрывалась за поворотом, влево - уходила по деревянному мосту через неширокую речку; туда я и направился.

     С моста сквозь хрустальной прозрачности воду отлично, до крохотных камешков проглядывалось освещенное солнцем песчаное дно; поблескивая серебряными чешуйками, стайки рыб беззаботно гуляли, скользили и беспорядочно сновали во всех направлениях; огромный черный рак, шевеля длинными усами и оставляя за собой тоненькие бороздки, переползал от одного берега к другому.

     Шагах в семидесяти ниже по течению, стоя по пояс в воде, спиной к мосту и наклонясь, сосредоточенно возились трое бойцов; в одном из них я узнал любимца батальона гармониста Зеленко, гранатометчика, только в боях на Днепре уничтожившего четыре вражеских танка. Тихонько переговариваясь, они шарили руками меж коряг и под берегом: очевидно, ловили раков или рыбу.

     Около них на ветках ивняка сохло выстиранное обмундирование. Там же, на берегу, над маленьким костром висели два котелка; на разостланной шинели виднелись банка консервов, какие-то горшки, буханка хлеба и горка огурцов.

     Бойцы были так увлечены, а мне в это утро более всего хотелось побыть одному - я не стал их окликать и, спустясь к речке по другую сторону дороги, пошел тропинкой вдоль берега.

     День выдался отменный. Солнце сияло и грело, но не пекло нещадно, как всю последнюю неделю. От земли, от высокой сочной луговой травы поднимался свежий и крепкий аромат медвяных цветов и росы; в тишине мерно и весело, с завидной слаженностью трещали кузнечики.