Назвіть періоди Середньовіччя

Стихотворение начинается с пушкинского «Пророка». Тот же четырёхстопник, в первой части – та же архаика: «горняя высь», «волнующийся дол», «взираю», «очи», и, что самое главное, – два тяжеловесных архаических образа, противопоставленные друг другу как раз по весу, на сегодняшний день почти эмблематичные: крылья любви и человек, влачащий оковы раба. Но даже если «отчизна пламени и слова» звучит ещё как-то по-пушкински, если сошествие с горней выси существа, проникнутого её лучами, хоть и не по Исайе, но выдержано всё в той же величественно-торжественной тональности «Пророка», то во 2-ой части стихотворения, где перед нами более конкретное представление того, что же, собственно, он услышал и увидел «нового», мы, действительно видим то новое в образном строе поэзии и в самом её языке, которого у Пушкина не сыскать. Тут не «дольней лозы прозябанье», а «сердце каменное гор с любовью в тёмных недрах бьётся» – ожившая гора, неожиданный и замечательный образ, а язык настолько современный и нам сегодня, что слово «недра» воспринимается едва ли не как геологический термин. Таким же простым повседневным языком написано заключительное четверостишие. Кажется – оно написано сегодня, настолько близка тебе речь говорящего. Но такая дистанция автором завоёвывается. Тем ясней, отчётливей эта непосредственность его чувства и высказывания, чем ясней и естественней удивительный переход к этой современной разговорной речи от, казалось бы, её противоположности – литературных архаических оборотов, однако не отрицаемых ею, но, наоборот, наследуемых. Это-то и удивляет. Обе части, связанные единством действия и героя, оказались нужными друг другу в одном стихотворении.

Анализирую стихи Сергея Есенина и сопоставляя их с его биографией, можно понять почему так много противоречий в его стихах: любил он многих женщин и этого не скрывал, и не стеснялся (" Много женщин меня любило, да и сам я любил не одну..."), но он также и печален из-за этого ("Так случилось, так со мною сталось,И с того у многих я колен,Чтобы вечно счастье улыбалось,Не смиряясь с горечью измен."). Наверное, из-за многообразия женщин, баловнем которых он был, у него нет в стихах определённых черт, характерных именно для его любимой дамы. 
Его любовь очень драматична, так как его сердце было полно переживаний, он был словно полная чаша и, конечно, мало кто мог выдержать его неординарной натуры, бурлящей энергии, которая не всегда была приложена к делу, а зачастую направлена на пьянство. Но его любили многие и он знал это, и часто пользовался этим ( к примеру: забота  Брониславкой о нём), и не скрывал своего равнодушия ( " ...ты моя ходячая берёзка . создана для многих и меня. И всегда ищя себе родную и томясь в неласковом плену, я тебя не сколько не ревную, я тебя несколько не кляну.").