Только б по произведению анчар плэас

В трагедии Шекспира "Ромео и Джульетта" довольно много персонажей. Самое большое внимание мы, конечно, уделяем главным героям - Ромео из семьи Монтекки и Джульетте Капулетти. Но Шекспир вводит и других, второстепенных персонажей. Один из самых запоминающихся героев этой трагедии - патер Лоренцо. Он из ордена францисканцев, а Святой Франциск - родоначальник этого ордена - прославился тем, что никогда не искал материальной выгоды, ходил в грубом рубище и проповедовал птицам, которые слетались послушать его. Всё это мы автоматически переносим и на монаха Лоренцо, который сразу рисуется человеком добрым и верящим в чудо. Именно он согласился тайно обвенчать главных героев, потому что он верил в чудо, верил, что две враждующие семьи помирятся, когда их дети поженятся. Кроме того, Лоренцо как мог героев от невзгод - надоумил Ромео бежать в другой город, дал Джульетте особое снотворное, чтобы она выглядела как мертвая и не вышла за Париса. В конечном итоге, правда, из-за этого снадобья герои и умерли. Я имею в виду, что путаница со снадобьем и привела всё к быстрой и трагической развязке. Но ошибся ли Лоренцо? Может быть, он зря предложил Джульетте это средство? Что было бы, если бы герои выжили? К сожалению, Шекспир представил ситуацию так, что если бы герои остались в живых, они не были бы счастливы. Ромео всю жизнь был бы вынужден скитаться вдали от любимой, а Джульетте пришлось бы выйти за другого. Интересно, что шекспировский патер отнюдь не сухарь, проповедующий покорность. Он не порицает героев за страсть, не заставляет их покориться воле родителей, он чувствует как горячий, эмоциональный человек. Но человек - не Господь, он может сделать только то, что может сделать. И даже самая добрая и деятельная из рук Лоренцо не смогла эту безнадёжную ситуацию.

Автор рассказывает, как он со своими спутниками шел по дороге, а рядом в молодом березовом лесу косили, косили и пели. Это было давным-давно, и та жизнь уж не вернется вовек. Они косили и пели, а весь березовый лес с его цветами и запахами откликался им. Лес подхватывал их песню так же свободно и легко, как пели они.

Они были «дальние», «рязанские». Небольшой группой проходили по орловским местам сенокосам и продвигаясь дальше, в степь, на заработки. Они были как-то стариннее и добротнее, чем наши, — в обычае, в повадке, в языке, — опрятней и красивей одеждой, своими мягкими кожаными бахилами и белыми, ладно увязанными онучами, чистыми портками и рубахами, с красными, кумачовыми воротами и такими же ластовицами.

Они по-особому заходили на работу. Пили из жбанов родниковую воду, как пьют только здоровые русские батраки. Одновременно пускали косы и косили играючи, ровной чередой. Поразил их ужин. Они ложками таскали из чугуна сваренные мухоморы. Смеялись и говорили, что они сладкие, чистая курятина!

Теперь они пели. Главная прелесть этой песни заключалась в том, «что все мы были дети своей родины и были все вместе, и всем нам было хорошо, спокойно и любовно без ясного понимания своих чувств, ибо их и не надо, не должно понимать, когда они есть. И еще в том была (уже не сознаваемая нами тогда) прелесть, что эта родина, это наш общий дом была — Россия, что только ее душа могла петь так, как пели косцы в этом откликающемся на каждый их вздох березовом лесу».

И косцы, и слушатели их пения были счастливы. И не вернуть того времени: «...иссохла Мать - Сыра - Земля, иссякли животворные ключи - и настал конец, предел Божьему прощению».