Интеллект карта судьба горшковых

Я не считаю людей ни стоящими, ни недостойными этого поступка, так как вырванное сердце было не жертвой во имя всеобщего благ, а платой Данко за собственный эгоизм и тщеславие. 
Из ответа Данко на обвинения озлобленных от усталости и изможденных людей становится понятно, что с самого начала юноша ощущал свое превосходство над соплеменниками:"Во мне есть мужество вести, вот потому я повел вас! А вы? Что сделали вы в себе? Вы только шли и не умели сохранить силы на путь более долгий! Вы только шли, шли, как стадо овец!"
 Разве не эгоизм и нежелание покориться врагу, прогнавшему народ из степи, подтолкнули Данко на агиттацию людей идти к свету через лес? Юноша не предложил выступить против врага, а предложил бегство, осознав степень человеческого отчаяния и поголовной готовности идти на поклон к врагу.  Разве человек, котрым руководят любовь и желание людям, "ради которых он понес труд" это нелегкое путешествие трудом? Самым первым "в его сердце вскипело негодование" от неблагодарности людей за его старания, которое заглушила "жалость" к тем, ко виделся ему "как звери", у которых".не было на лицах благородства". В сердце того, кто "любил людей" живет лишь сострадание. Считая себя более сильным Данко  "думал, что без него они погибнут" Поняв, что "нельзя было ему ждать пощады от них" и погасив жалостью вспышку гнева и делая доказать всем искренность своего альтруизма с криком:"Что сделаю я для людей?!"-юноша вырывает свое сердце и мчится свозь трущобы, ведя всех за собой. И в момент, когда " вдруг лес расступился перед ним, расступился и остался сзади, плотный и немой, а (...) все те люди сразу окунулись в море солнечного света и чистого воздуха, промытого дождем...", тогда "кинул взор вперед себя на ширь степи гордый смельчак Данко, — кинул он радостный взор на свободную землю и засмеялся гордо. А потом упал и — умер." Но в момент смерти душа его была переполнена радостью от удачного доказательства своей исключительности!

Долгое время - с юности, когда я впервые прочла роман Лермонтова, - повесть «Фаталист» казалась мне лишней. Зачем она? Ведь все уже кончилось. Почему-то не жаль Грушницкого, не жаль княжну Мери, но жаль коня. Грустно подумать о Вернере. Еще грустней - о Вере. Всего грустней о Печорине. «Как матрос… выброшенный на берег…» Все рухнуло. Ни деятельности, ни любви, ни друзей. Наконец-то стала понятна его трагедия. Сбылось предсказание Лермонтова: «Мы почти всегда извиняем то, что понимаем». Поняв Печорина, я стала еще больше сочувствовать ему. А может быть, в книгах - как в жизни: думаешь, что знаешь человека, как себя, понимаешь его, как себя, - и вдруг обнаруживаешь в нем неизведанное,незнакомое, чужое… И в себе тоже внезапно открываешь что-то новое, неожиданное… И так ли уж до конца мы поняли Печорина? Повесть «Фаталист» казалась мне неприятно рациональной. Вместо эпилога - еще один эпизод из жизни Печорина, еще одна сторона его характера. Повесть написана как будто по рецепту, очень четко продумана. Вулич - Печорин - пьяный казак. Таков главный «треугольник» повести. Вулич - Печорин - судьба. Такова ее основная проблема. И все это вовсе не так просто, как мне казалось. Большие писатели требуют от нас, чтобы мы их перечитывали. «Фаталист» оказался необходимым после того, как я прочла его (без преувеличения) десятки раз. Но однажды обретенное ощущение необходимости уже не исчезает. И мне странно представить себе: как я раньше не видела всего, что вижу в этой повести сейчас? Мы уже говорили о том, что проза Лермонтова в принципе отлична от прозы Пушкина. «Бэла» и «Максим Макси-мыч», «Княжна Мери» ничем не напоминают пушкинскую прозу. Но в начале «Тамани» и особенно в «Фаталисте» Лермонтов отходит от своей манеры и приближается к пушкинской