Какие вы бы задали вопросы в интервью Ильи Обломова? (И.А.Гончаров "Обломов")​

События в былине происходят в городе Новгороде.

Главный герой – гусляр Садко.

Былина срстоит как бы из двух частей  

В 1 части былины им пренебрегли новгородские бояре,  

перестали звать его на пиры.  

Обидевшись, Садко идет к Ильмень-озеру, садится на

"бел-горюч камень" и начинает играть в "гуселки яровчаты".

Его игра понравилась Морскому царю.  

Решил Морской царь Садко, одарить его  

несметным богатством.  

Велел ему побиться об заклад с купцами новгородскими,  

что поймает в озере рыбу - золотое перо.  

Эту рыбу царь пошлет Садко в сети.  

Гусляр так и сделал и выиграл в споре с купцами

три лавки красного товару, разбогател, воздвиг  

пышные палаты, украсив их дивной росписью.

 

Во второй части былины Садко уже богатый купец,  

снаряжает корабли и отправляется с товарищами  

торговать за море.

Во время путешествия поднялся на озере сильный шторм.  

И потопил бы корабли, но Садко вовремя понял:  

Царь морской дань требует.  

Велел он высыпать в воду бочку серебра, потом злата,

но не унимались волны.  

Понял Садко: человеческая жертва нужна царю.  

Был брошен жребий. Выбран был Садко.

Спустили его на воду на доске, где он уснул, а проснулся  

на дне морском перед палатами Владыки.

Садко играл царю, пока струны не порвал.  

Тогда царь предложил певцу выбрать жену – одну из  

дочерей, что означало навсегда остаться в подводном  

царстве.  

Герой (тоже не без Святого) выбирает живую девушку,

тем самым освобождая пленницу и себя

Преображенный вдохновением безумия, Евгений в своем воображении оживляет
неподвижную статую и, таким образом, вынуждает Медного царя признать его равным
себе (по крайней мере в мире самого Евгения) . Однако победа недолговечна, ибо
Евгений, всю ночь преследуемый своей гротескной фантазией, возвращается в мир
ничтожного и повседневного, чтобы умереть у обломков Парашиного дома. Образно,
если не буквально, Евгений, подобно поэту, в результате оказывается “на берегу
пустынных волн”, ибо, как показал Благой, проследивший параллели между вступлением и эпилогом “Медного всадника”, завершающие строки поэмы замыкают “круг”,
возвращают поэму к ее началу1.

Таким образом, из эпилога мы возвращаемся назад, к вводной части поэмы и, следовательно, неизбежно к Петру; в конце концов он и есть та фигура, которую “на берегу пустынных волн” мы видим первой. Что, разумеется, справедливо, ибо Петр — подлинный творец, и это его Петербург, его “Петра творенье”, служит декорацией и одновременно катализатором для действия поэмы. В подобном свете конфронтация между человеком и статуей, воплощением Петра в поэме, становится конфронтацией между двумя творцами, но творцами совершенно различными. Творение Петра материально. Этот город стоит по сей день, даже теперь, после того, как сто лет”, определяя судьбы своих жителей, и, вероятно, простоит еще немало. Более того, город есть прежде всего творение в истории и творение самой истории, как и сам Петр — действующее лицо в истории и воплощение исторических сил. Это и отражено в лингвистической основе поэмы в последовательном использовании Пушкиным языка и строфической структуры классической оды при изображении Петра, города и статуи, ибо так же, как в “Полтаве”, в “Медном всаднике” одический жанр отождествляется с придворным поэтом, а через него и с историей, которую тот подробно описывает. Более того, и город и статуя служат классическими образами par ехсеllеnсе, примерами того, что Пумпянский называет “архитектурной фиксацией поэзии классицизма”2. Творение же Евгения, напротив, нематериально, и ему отказано даже в законности исторического артефакта. Иными словами, поэзия живет не в физическом воплощении поэтического текста, а в фактическом моменте поэтического творения, что придает новый смысл трансформации, которой подвергает Медного всадника Евгений в своей безумной и вдохновенной фантазии. Неподвижная статуя — квинтэссенция традиции классицизма — превращается в романтический гротеск в духе Гофмана или, точнее, в духе Вашингтона Ирвинга. Образ преследования, идущий за исходной трансформацией, особенно значим, ибо он прекрасно подытоживает дилемму раздвоенности между двумя творцами. Здесь Евгений торжествует — по крайней мере в царстве поэтического воображения — ведь, заставив статую увидеть в нем угрозу, он тем самым вынуждает ее сойти с пьедестала и начать преследование. Тем не менее, статуя остается преследователем и сохраняет превосходство физической силы. Иными словами, в царстве истории жертвой остается поэт.