Яркие эпизоды характеризующие обломова?
​

Четвёртка коней Большого театра... Толстые дорические колонны... Площадь оперы - асфальтовое озеро, с соломенными вспышками трамваев - уже в три часа утра разбуженное цоканьем скромных городских коней...

Узнаю тебя площадь Большой Оперы - ты пуповина городов Европы - и в Москве - не лучше и не хуже своих сестёр.

Когда из пыльного урочища Метрополя - мировой гостиницы - где под стеклянным шатром я блуждал в коридорах улиц внутреннего города - изредка останавливаясь перед зеркальной засадой, или отдыхая на спокойной лужайке с плетёной бамбуковой мебелью - я выхожу на площадь, ещё слепой, глотая солнечный свет: мне ударяет в глаза величавая явь Революции и большая ария для сильного голоса покрывает гудки автомобильных сирен.

Маленькие продавщицы духов стоят на Петровке, против Мюр-Мерелиза - прижавшись к стенке, целым выводком, лоток к лотку. Этот маленький отряд продавщиц - только стайка. Воробьиная, курносая армия московских девушек; милых трудящихся машинисток, цветочниц, голоножек, - живущих крохами и расцветающих летом...

В ливень, они снимают башмачки и бегут через жёлтые ручьи, по красноватой глине размытых бульваров, прижимая к груди драгоценные туфельки-лодочки - без них пропасть: холодное лето. Словно мешок со льдом, который никак не может растаять, спрятан в густой зелени Нескучного и оттуда ползёт холодок по всей лапчатой Москве...

Вспоминаю ямб Барбье: "Когда тяжёлый зной прожёг большие камни".

В дни, когда рождалась свобода - "эта грубая девка, бастильская касатка" - Париж бесновался от жары - но жить нам в Москве, сероглазой и курносой, с воробьиным холодком - в июле...

А я люблю выбежать утром, на омытую светлую улицу, через сад, где за ночь намело сугробы летнего снега, перины пуховых одуванчиков - прямо в киоск, за "Правдой".

Люблю, постукивая пустым, жестяным бидоном, как мальчишка, путешествовать за керосином, не в лавку, а в трущобу: о ней стоит рассказать: подворотня, потом налево, грубая, почти монастырская лестница, две открытых каменных терассы; гулкие шаги, потолок давит, плиты разворочены; двери забиты войлоком; протянуты снасти бечёвок; лукавые заморенные дети в длинных платьях бросаются под ноги; настоящий итальянский двор.

А в одно из окошек за кучи барахла всегда глядит гречанка красоты неописуемой, из тех лиц, для которых Гоголь не щадил трескучих и великолепных сравнений.

Тот не любит города, кто не ценит его рубища, его скромных и жалких адресов, кто не задыхался на чёрных лестницах, путаясь в жестянках, под мяуканье кошек, кто не заглядывался в каторжном дворе ВХУТЕМАСа, на занозу в глазури, на живую, животную прелесть аэроплана...

Тот не любит города, кто не знает его мелких привычек: например, когда пролётка взбирается на горб Камергерского, обязательно покуда лошадь идёт шагом, за вами следуют нищие и продавцы цветов...

На большой трамвайной передышке, что на Арбате - нищие бросаются на неподвижный вагон и собирают свою дань - но если вагон идёт пустой - они не двигаются с места, а как звери, греются на солнце под навесом трамвайных уборных, и я видел, как слепцы играли со своими поводырями.

А продавцы цветов, отойдя в сторону, поплёвывают на свои розы.

Вечером начинается игрище и гульбище на густом, зелёном Тверском бульваре - от Пушкина - до тимирязевского пустыря. Но до чего неожиданностей  таят эти зелёные ворота Москвы!

Мимо вечных, несменяемых бутылок на лотерейных столиках, мимо трёх слепеньких, в унисон поющих "Талисман", к тёмной куче народа, сгрудившейся под деревом...

На дереве сидит человек, одной рукой поднимает на длинном шесте соломенную кошёлку, а другой отчаянно трясёт ствол. Что-то вьётся вокруг макушки. Да это пчёлы! Откуда-то слетел целый улей с маткой и сел на дерево. Упрямый улей, коричневой губкой, висит на ветке, а странный пасечник с Тверского бульвара всё трясёт и трясёт своё дерево и подставляет пчёлам кошёлку.

Хорошо в грозу, в трамвае "А", промчаться зелёным поясом Москвы, догоняя грозовую тучу. Город раздаётся у ступенчатыми меловыми терассами меловые горы врываются в город вместе с речными Здесь сердце города раздуваются меха. И дальше Москва пишет мелом. Всё чаще и чаще выпадает белая кость домов. На свинцовых облаках грозы сначала белые скворечники Кремля и, наконец, безумный, каменный пасьянс Воспитательного Дома, это опьяненье штукатуркой и окнами; правильное, как пчелиные соты, накопление размеров, лишённых величья.

Это в Москве смертельная скука прикидывалась то то оспопрививаньем, и как начнёт строиться уже не может остановиться и всходит опарой этажей.

Обломов понимает свое духовное падение, — тем сильнее его душевная драма. "Он болезненно чувствовал, что в нем зарыто, как в могиле, какое-то хорошее, светлое начало, может быть, теперь уже умершее, или лежит оно, как золото в недрах горы.. . Но глубоко и тяжело завален клад дрянью, наносным сором". Обломов понимает и причины своей духовной гибели. Когда Ольга спросила его: "Отчего погибло все?. . Кто проклял тебя, Илья?. . Что сгубило тебя? Нет имени этому злу... ", — "Есть, — сказал он чуть слышно.. . — обломовщина! ".

Гончарову удалось создать типичный характер, порожденный крепостнической действительностью. Классовыми корнями ему служит русское барство с его паразитизмом. В образе крепостного слуги Захара писатель показывает другую сторону "обломовщины" — губительное действие крепостничества на человека, лишенного свободы. Обломовщина воспитала у Захара рабскую психологию. Жизнь ввергла его в умственное убожество и в то же время развила в нем лень и косность. Илья Ильич был прав, думая о своем слуге: "Ну, брат, ты еще больше Обломов, нежели я сам".

черты положительные Гончарову удалось воплотить в Ольге Ильинской. Ольга — натура независимая, сильная, решительная. Ей свойственно стремление к жизни деятельной и осмысленной. Поэтому, полюбив Обломова, она проникается желанием возродить его от духовной и нравственной гибели. Поняв, что Обломов не сможет сбросить с себя апатию и лень, она бесповоротно порывает с ним. Прощальные слова, с которыми обращается Ольга к Обломову, говорят о ее высоких требованиях к тому, кого она любит: "Ты кроток, честен, Илья; ты нежен.. . голубь, ты прячешь голову под крыло — и ничего не хочешь больше; ты готов всю жизнь проворковать под кровлей.. . да, я не такая: мне мало этого... " Интересно, что Ольга становится женой Штольца. Но, естественно, это замужество не приносит ей счастья.

Бессознательные мотивы и стремления, которые определяют поведение Обломова — это своего рода "бездна". Во многом личность Обломова так и остается неразгаданной.

Н. А. Добролюбов в статье "Что такое обломовщина? " дал блестящий и до сих пор непревзойденный анализ романа. Он отмечает, что общественное значение романа "Обломов" заключается в том, что в нем показана русская жизнь, создан "современный русский тип" и одним словом определено характерное явление дворянско-крепостнической действительности: "Слово это – обломовщина; оно служит ключом к разгадке многих явлений русской жизни".

Добролюбов показал, что образ Обломова представляет собой социально-психологический тип, воплощающий в себе черты помещика дореформенного периода. Состояние барства порождает в нем нравственное рабство: "…гнусная привычка получать удовлетворение своих желаний не от собственных усилий, а от других развила в нем апатичную неподвижность и повергла его в жалкое состояние нравственного рабства. Рабство это переплетается с барством Обломова, так как они взаимно проникают друг в друга и одно другим обуславливается". Обломовы – это все те, у кого слово расходится с делом, кто на словах только желает лучшего и не свое желание претворить в действие.

"Обломовщина" как социально-психологическое явление не исчезло с уничтожением крепостнического строя. Пережитки ее – инертность, косность, эгоизм, паразитизм, лень, расхлябанность, разгильдяйство – продолжают жить. Обломовщина страшна тем, что она губит талантливых людей и превращает в инертное ничто, в жалких неудачников.