ответ:Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно. Ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил.
Мы в ответе за тех, кого приручили.
Таким был прежде мой Лис. Он ничем не отличался от ста тысяч других лисиц. Но я с ним подружился, и теперь он — единственный в целом свете.
И когда ты утешишься (в конце концов, всегда утешаешься), ты будешь рад, что знал меня когда-то. Ты всегда будешь мне другом. Тебе захочется посмеяться со мною. Иной раз ты вот так распахнёшь окно, и тебе будет приятно… И твои друзья станут удивляться, что ты смеёшься, глядя на небо. А ты им скажешь: «Да, да, я всегда смеюсь, глядя на звёзды!» И они подумают, что ты сошёл с ума. Вот какую злую шутку я с тобой сыграю.
Ты живешь в своих поступках, а не в теле. Ты — это твои действия, и нет другого тебя.
Глупо лгать, когда тебя так легко уличить.
Объяснение:
Он славится как отличный стрелок, его считают «столь же верным другом, сколь и грозным врагом».он щедр на милостыню и готов всегда оказать тому, кто в ней нуждаетсяЕго слова, которыми заканчивается новелла, звучат весьма обыденно и трезво. Как будто бы ничего и не случилось. А ведь на самом деле произошло то, что любого другого человека могло навеки лишить и спокойствия, и рассудка. М.Ф. только что убил своего сына. Причем сделал это не в гневе, не сумев совладать с собой, а, наоборот, весьма трезво оценив все, что уже произошло и что может случиться в дальнейшем.«Этот мальчик — первый из нашего рода, кто совершил предательство», — говорит он.Именно любовь к сыну, страх увидеть его всеми презираемым продажным существом толкает героя на убийство. Он заставляет мальчика прочитать несколько молитв, прицеливается и после фразы «Да простит тебя бог!» — стреляет. «Сейчас я похороню его, — спокойно говорит М.Ф. прибежавшей на выстрел жене. — Он умер христианином. Я велю отслужить мессу за упокой его души». Образ М.Ф. для Мериме был воплощением суровой простоты, мужества и особого рода человечности, направленной на борьбу с греховностью и подлостью. Не убийство грех, а нарушение извечных законов. Каким бы ужасным ни казался поступок М.Ф., нельзя не признать за ним глубинную, тяжело выстраданную правоту.
