Розкажіть про історію вивчення давньоруських билин​

Мать обоих молодых казаков, жена старого Бульбы, «стара», как он сам называет её, обрисована в повести вскользь, чертами, свойственными эпохе, когда женщина почиталась не за человека, а за существо низшее, ни к чему не годное. Автор даже не сообщил в повести ее имени, желая этим подчеркнуть ничтожное положение женщины в среде и эпохе, из которой почерпнут сюжет. Сама по себе она не играет в повести никакой роли, а выведена лишь, как мать казаков, как мать рыцарей; только с этой стороны женщина в рассматриваемую эпоху имела значение. Это тихая, загнанная женщина, обреченная с одной стороны на вечное одиночество в своей семье, с другой – на вечную боязнь потерять мужа и сыновей в битве, а в мирное время угадывать и исполнять все малейшие желания и движения своего властолюбивого и упрямого мужа. Она ни о чем не смеет просить мужа, не то что спорить с ним. Когда подгулявший Тарас воспылал воинским духом и, объявил, что на другое утро уезжает с сыновьями на Сечь, стал колотить горшки и фляжки, бедная старуха печально сидела на лавке, не смея возразить; взглянув на своих сыновей, с которыми предстояла ей такая скорая разлука, она не Могла удержаться от слез, и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горя, которым были наполнены глаза ее и судорожно сжатые губы. Даже в таком деле, как любовь и ласка к детям, «стара» не имела права обнаружить своей самостоятельности. Она была лишена суровыми условиями и понятиями того века даже того естественного права, которого мудрая природа не лишила и диких зверей. Ее ласки Тарас прерывает суровым восклицанием: «Полно, полно выть, старуха. Казак не на то, чтобы возиться с бабами. Ты бы спрятала их обоих себе под юбку да и сидела бы на них, как на куриных яйцах. Ступай, ступай … » Бедная старуха была, казалось, вся соткана из любви к детям и покорности к мужу. Ничего другого в ней заметить нельзя. Это была личность без прав, без голоса, всецело подчиненная воле своего господина – мужчины. Единственною областью, где женщине представлялась относительная свобода, была религия. Молиться за своих детей «стара» могла сколько угодно. В этом отношении ни Тарас, ни кто-нибудь другой не моли помешать ей; она и молилась и пользовалась удобным случаем, чтобы с есаулами Тарасова полка, уходившего в поход позже, отправить благословление своим сыновьям. Оставаясь дома, «стара» мысленно летела за своими сыновьями и мужем и все время душою была с ними. Можно думать, что когда не стало ее дорогих сыновей и мужа, не стало на свете и ее: в такую тесную связь и зависимость была поставлена условиями века жизнь этой женщины от жизни мужчин.

Бабель приехал в Первую Конную как корреспондент газеты «Красный кавалерист» под псевдонимом Кирилл Васильевич Лютов. Двигаясь с частями, он должен был писать агитационные статьи, вести дневник военных действий. На ходу, в лесу, в отбитом у неприятеля городе Бабель вел и свой личный дневник. Где-то с обозом двигались рукописи — многие из них, как и предчувствовал Бабель, пропали. Сохранилась лишь одна тетрадка. Но дневниковые записи запечатлелись в памяти, и их резонанс определил тональность «Конармии». На фронте Бабель попал в среду казачества. Исконно иррегулярное войско, казачество в царское время проходило военную службу со своим снаряжением, своими конями и холодным оружием. Во время конармейского похода оторванные от тылов казаки вынуждены были кормиться сами и сами же обеспечивать себя лошадьми за счет местного населения, что нередко приводило к кровавым инцидентам. К тому же казаки шли по местам, где воевали в Первую мировую войну. Их раздражали чужой быт, чужая культура, попытки евреев, поляков, украинцев сохранить стабильный уклад жизни. Привычка к смерти за время войны притупила в них страх смерти, чувство жизни. И казаки давали выход своей усталости, гонору, хладнокровному отношению к своей и тем более к чужой смерти, пренебрежению к личному достоинству другого человека. Насилие встало в обыденный ряд. Чувствуя, что на глубине людской психологии жил смутный инстинктивный порыв к свободе и воле, Бабель в то же время остро ощущал незрелость, отсутствие культуры, грубость казачьей массы, и ему было трудно представить себе, как будут прорастать в этом сознании идеи революции. Все это предопределило сложную тональность книги. Примером может служить рассказ «Переход через Збруч», открывающий «Конармию»: «Поля пурпурного мака цветут вокруг нас, полуденный ветер играет в желтеющей ржи, девственная гречиха встает на горизонте, как стена дальнего монастыря. Тихая Волынь изгибается, Волынь уходит от нас в жемчужный туман березовых рощ, она вползает в цветистые пригорки и ослабевшими руками путается в зарослях хмеля. Оранжевое солнце катится по небу, как отрубленная голова, нежный свет загорается в ущельях туч, штандарты заката веют над нашими головами. Запах вчерашней крови и убитых лошадей капает в вечернюю прохладу. Почерневший Збруч шумит и закручивает пенистые узлы своих порогов. Мосты разрушены, и мы переезжаем реку вброд. Величавая луна лежит на волнах. Лошади по спину уходят в воду, звучные потоки сочатся между сотнями лошадиных ног. Кто-то тонет и звучно порочит Богородицу. Река усеяна черными квадратами телег, она полна гула, свиста и песен, гремящих поверх лунных змей и сияющих ям». Мы видим: внутреннее напряжение в текстах Бабеля создается отношениями слова и «противослова», говоря словами М. М. Бахтина. Поля пурпурного мака, которые «цветут вокруг нас», так же как «девственная гречиха» и полуденный ветер, играющий в «желтеющей ржи», — все это расслабляет и умиротворяет читателя, и даже фраза «тихая Волынь изгибается» еще находится как бы внутри этого настроения. Но заметим: ощущение опасности и подвоха, скрытое в мирной природе, усиливается. «Волынь уходит от нас в жемчужный туман березовых рощ, она вползает в цветистые пригорки и ослабевшими руками путается в зарослях хмеля». Небо еще названо «оранжевым» (что ассоциируется с желтыми насыщенными лучами солнца в закатную пору), но оно катится по небу, «как отрубленная голова», еще загорается «нежный свет», но он загорается в «ущельях туч»; закат определяется через знаки войны — «штандарты заката веют над нашими головами». Но и «вечерняя прохлада» — это из какой-то другой, мирной жизни. Сейчас же: «Почерневший Збруч шумит и закручивает пенистые узлы своих порогов. Мосты разрушены, и мы переезжаем реку вброд». В середине отрезка начинает казаться, что картина разрушения доминирует, что она определяет смысловой акцент. Но рядом Бабель ставит фразу, полную мира и спокойствия: «Величавая луна лежит на волнах». Соседние строчки как будто написаны в тон: «Лошади по спину уходят в воду, звучные потоки сочатся между сотнями лошадиных ног. Кто-то тонет и звучно порочит Богородицу», но это — мнимое спокойствие: абзац кончается фразой, где слово и «противослово» спрессованы, связаны в такой же тугой узел: «Река усеяна черными квадратами телег, она полна гула, свиста и песен, гремящих поверх лунных змей и сияющих ям». С разных сторон текста идут токи к одному образному центру, который как бы вбирает в себя пучок разнообразных смысловых оттенков, концентрирует их в одном новом поэтическом тропе.