«Ася» построена как рассказ от первого лица. О своей любви повествует некий господин Н. На самом деле, в повести два рассказчика – одному «лет двадцать пять», и он в Германии встретил юную девушку. Другой, спустя много лет, подводит итоги собственной жизни. Пожилой человек находит нужным выделить этот маленький эпизод как едва ли не главный в череде прожитых лет. Он по-другому, с высоты пережитого, оценивает свои слова и действия.
Место действия. Русские юноша и девушка встречаются за границей, в маленьком немецком городке. Южная Германия, берега Рейна славились красотою ландшафта, интересными туристическими маршрутами, заботливым обслуживанием модных отелей. В курортный сезон сотни русских помещиков стремились туда, дабы полюбоваться «необыкновенными горами, утесами, водопадами», зайти в музеи, где полагалось побывать. Все это затем, чтобы не прослыть дремучими провинциалами и по возвращении с гордостью заявить: «И я был там-то…» Впрочем, возвращались не все. Кто-то, как Павел Петрович Кирсанов, предпочитал навсегда спокойное созерцательное житье в чужой стране. Оно казалось надежным выходом из неразрешимых общественных конфликтов и (или) душевных противоречий. Преклонение перед иностранным оборачивалось презрительным отношением к своему, русскому. Это пренебрежение забавно соседствовало с привычным помещичьим чванством. Воспоминатель признается, что «неохотно знакомился с русскими за границей. Я узнавал их <…> главное, по выражению их лица. Самодовольное и презрительное, часто повелительное, оно вдруг сменялось выражением осторожности и робости...»
С первых слов мы понимаем, что господин Н. выделяется из толпы путешествующих обывателей. Он «задыхается» среди чинных посетителей в Дрезденской галерее, презирает вышколенных лакеев. Это не значит, что рассказчик не любит Германию. Но, как настоящий путешественник, он стремится открыть для себя внутренний быт чужого народа. Он поселяется в далеком от туристских маршрутов городке З. Здесь в нише, под ясенем, находится статуя мадонны «с почти детским лицом и красным сердцем на груди, пронзенным мечами». А по другую сторону Рейна лежит городок Л. с развалинами старинного замка. Рассказчик умеет видеть прелесть в повседневном житье-бытье немцев, ему милы «острые крыши стареньких домов», «петух на высокой готической колокольне», виноградники на холмах. Он «рассматривал с радостным и ненасытным любопытством» приметы иноземного уклада, поражающего трудолюбием, разумной бережливостью (свечки в домах самые тоненькие), вежливостью (принято учтиво здороваться с каждым прохожим). И в дальнейшем он испытывает чувство благодарности по отношению к скромному поэтическому краю, который послужил достойным фоном прекрасному чувству. («Пришлась эта прекрасная обстановка к поэтическому сюжету», – замечал Некрасов.) «Привет тебе, скромный уголок германской земли, с твоим незатейливым довольством, – восклицает господин Н., – <…> Привет тебе и мир!»
Оглядываясь с высоты прожитого, господин Н. повествует о себе с долей иронии. Тогда ему казалось, что он несчастлив. Юноша старательно культивировал в себе меланхолию из-за отказа некоей коварной вдовы. На самом деле это мимолетное увлечение не оставило заметного следа в его сердце. Он переполнен радостью жизни. Подобно юному Александру Адуеву, Н. принимает как должное дары, которыми щедро оделила его судьба: «Я был здоров, молод, весел, деньги у меня не переводились, заботы еще не успели завестись – я жил без оглядки, делал, что хотел, процветал, одним словом». Такова философия беззаботной молодости. Не случайно герой оказывается на немецком молодежном празднике. Его потянуло посмотреть коммерш – «торжественный пир, на который сходятся студенты одной земли или братства». Мы помним, как заинтересовали гостей Ласунских подробности ритуализированного быта германского студенчества. Рудин не смог удовлетворить любопытства собеседников. Напротив, рассказчик в повести подробно описывает причудливые костюмы школяров, песни и музыку, идущие из глубины веков. Эти детали дороги самому Тургеневу, который несколько лет проучился в германских университетах.
Как известно, в 1862 г. Достоевский высоко оценил тургеневского героя, тонко уловив в нем высокое трагическое начало. Его характеристика Базарова в не дошедшем до нас письме к Тургеневу была сочувственно принята автором, а в „Зимних заметках о летних впечатлениях“ (1863) Достоевский вспомнил „беспокойного и тоскующего Базарова (признак великого сердца) , несмотря на весь его нигилизм“ , противопоставив его как „нетипичного“ нигилиста „рядовым“ нигилистам круга „Современника“ и „Русского слова“.
Для справки: Нигилизм (от лат. nihil — ничто) — мировоззренческая позиция, выражающаяся в отрицании осмысленности человеческого существования, значимости общепринятых нравственных и культурных ценностей; непризнание любых авторитетов.
Высказывания Достоевского о Базарове в период работы над „Бесами“ имеют определенную и характерную направленность. Достоевский ставит вопрос, насколько Базаров как тип нигилиста имеет реальное соответствие в современных представителях этого типа.
Интересно в этом отношении следующее рассуждение: „Базаров написан человеком сороковых годов и без ломания, а стало быть, без нарушения правды человек сороковых годов не мог написать Базарова.
— Чем же он изломан?
— На пьедестал поставлен, тем и изломан“
Иными словами: „человек сороковых годов“, т. е. Тургенев, идеализировал в Базарове тип нигилиста. Базаров окружен тем романтическим ореолом, который ассоциируется у Степана Трофимовича Верховенского с Байроном, тогда как в резкости, грубости и ломании теперешних Базаровых проглядывает Ноздрев.
Нигилизм революционен и не считает возможных жертв («…если он (Базаров) называется нигилистом, то надо читать: революционером» , – из письма И. С. Тургенева К. К. Случевскому 14 (26) апреля 1862 г.) . И нигилизм либеральный мало чем в этом плане отличается от нигилизма демократического. «Революция в значительной степени есть расплата за грехи есть знак того, что не было творческих духовных сил для реформирования общества» , – писал Н. Бердяев.
Но Базаров, в отличие от нынешних болотных клоунов, несмотря на отрицание ценностей «отцов» , фигура не комическая, а трагическая. За нигилизмом он скрывает любящее, пусть и бунтующее сердце. Таким, тоскующим по идеалу, увидел своего героя Тургенев. Так его почувствовал и Ф. М. Достоевский, хоть и довёл базаровское отрицание до уровня раскольниковского преступления: «С каким спокойным самодовольствием мы отхлестали, например, Тургенева за то, что он осмелился не успокоиться с нами и не удовлетвориться нашими величавыми личностями и отказался принять их за свой идеал, а искал чего-то получше, чем мы… Ну и досталось же ему за Базарова, беспокойного и тоскующего Базарова (признак великого сердца) , несмотря на весь его нигилизм».
