В то лето, когда я еще не ходил в школу, у нас во дворе был ремонт. Повсюду валялись кирпичи и доски, а посреди двора высилась огромная куча песку. И мы играли на этом песке в «разгром фашистов под Москвой», или делали куличики, или просто так играли ни во что. Нам было очень весело, и мы подружились с рабочими и даже им ремонтировать дом: один раз я принес слесарю дяде Грише полный чайник кипятку, а второй раз Алёнка показала монтерам, где у нас черный ход. И мы еще много только сейчас я уже не помню всего. А потом как-то незаметно ремонт стал заканчиваться, рабочие уходили один за другим, дядя Гриша попрощался с нами за руку, подарил мне тяжелую железку и тоже ушел. И вместо дяди Гриши во двор пришли три девушки. Они все были очень красиво одеты: носили мужские длинные штаны, измазанные разными красками и совершенно твердые. Когда эти девушки ходили, штаны на них гремели, как железо на крыше. А на головах девушки носили шапки из газет. Эти девушки были маляры и назывались: бригада. Они были очень веселые и ловкие, любили смеяться и всегда пели песню «Ландыши, ландыши». Но я эту песню не люблю. И Аленка. И Мишка тоже не любит. Зато мы все любили смотреть, как работают девушки-маляры и как у них все получается складно и аккуратно. Мы знали по именам всю бригаду. Их звали Санька, Раечка и Нелли. И однажды мы к ним подошли, и тетя Саня сказала: – Ребятки, сбегайте кто-нибудь и узнайте, который час. Я сбегал, узнал и сказал: – Без пяти двенадцать, тетя Саня… Она сказала: – Шабаш, девчата! Я – в столовую! – и пошла со двора. И тетя Раечка и тетя Нелли пошли за ней обедать. А бочонок с краской оставили. И резиновый шланг тоже. Мы сразу подошли ближе и стали смотреть на тот кусочек дома, где они только сейчас красили. Было очень здорово: ровно и коричнево, с небольшой краснотой. Мишка смотрел-смотрел, потом говорит: – Интересно, а если я покачаю насос, краска пойдет? Аленка говорит: – Спорим, не пойдет! Тогда я говорю: – А вот спорим, пойдет! Тут Мишка говорит: – Не надо спорить. Сейчас я попробую. Держи, Дениска, шланг, а я покачаю. И давай качать. Раза два-три качнул, и вдруг из шланга побежала краска! Она шипела, как змея, потому что на конце у шланга была нахлобучка с дырочками, как у лейки. Только дырки были совсем маленькие, и краска шла, как одеколон в парикмахерской, чуть-чуть видно. Мишка обрадовался и как закричит: – Крась скорей! Скорей крась что-нибудь! Я сразу взял и направил шланг на чистую стенку. Краска стала брызгаться, и там сейчас же получилось светло-коричневое пятно, похожее на паука. – Ура! – закричала Аленка. – Пошло! Пошло-поехало! – и подставила ногу под краску. Я сразу покрасил ей ногу от колена до пальцев. Тут же, прямо у нас на глазах, на ноге не стало видно ни синяков, ни царапин! Наоборот, Аленкина нога стала гладкая, коричневая, с блеском, как новенькая кегля. Мишка кричит: – Здорово получается! Подставляй вторую, скорей! И Аленка живенько подставила вторую ногу, а я моментально покрасил ее сверху донизу два раза. Тогда Мишка говорит: – Люди добрые, как красиво! Ноги совсем как у настоящего индейца! Крась же ее скорей! – Всю? Всю красить? С головы до пят? Тут Аленка прямо завизжала от восторга: – Давайте, люди добрые! Красьте с головы до пят! Я буду настоящая индейка. Тогда Мишка приналег на насос и стал качать во всю ивановскую, а я стал Аленку поливать краской. Я замечательно ее покрасил: и спину, и ноги, и руки, и плечи, и живот, и трусики. И стала она вся коричневая, только волосы белые торчат. Я спрашиваю: – Мишка, как ты думаешь, а волосы красить? Мишка отвечает: – Ну конечно! Крась скорей! Быстрей давай! И Аленка торопит: – Давай-давай! И волосы давай! И уши! Я быстро закончил ее красить и говорю: – Иди, Аленка, на солнце пообсохни! Эх, что бы еще покрасить? А Мишка: – Вон видишь, наше белье сушится? Скорей давай крась! Ну с этим-то делом я быстро справился! Два полотенца и Мишкину рубашку я за какую-нибудь минуту так отделал, что любо-дорого смотреть было! А Мишка прямо вошел в азарт, качает насос, как заводной. И только покрикивает: – Крась давай! Скорей давай! Вон и дверь новая на парадном, давай, давай, быстрее крась! И я перешел на дверь. Сверху вниз! Снизу вверх! Сверху вниз, наискосок!
Из-за леса, леса темного, подымалась красна зорюшка, рассыпала ясной радугой огоньки-лучи багровые. загорались ярким пламенем сосны старые, могучие, наряжали сетки хвойные в покрывала златотканые. а кругом роса жемчужная отливала блестки алые, и над озером серебряным камыши, склонясь, шепталися. в это утро вместе с солнышком уж из тех ли темных зарослей выплывала, словно зоренька, белоснежная лебедушка. позади ватагой стройною подвигались лебежатушки. и дробилась гладь зеркальная на колечки изумрудные. и от той ли тихой заводи, посередь того ли озера, пролегла струя далекая лентой темной и широкою. уплывала лебедь белая по ту сторону раздольную, где к затону молчаливому прилегла трава шелковая. у побережья зеленого, наклонив головки нежные, перешептывались лилии с ручейками тихозвонными. как и стала звать лебедушка своих малых лебежатушек погулять на луг пестреющий, пощипать траву душистую. выходили лебежатушки теребить траву-муравушку, и росинки серебристые, словно жемчуг, осыпалися. а кругом цветы лазоревы распускали волны пряные и, как гости чужедальние, дню веселому. и гуляли детки малые по раздолью по широкому, а лебедка белоснежная, не спуская глаз, дозорила. пролетал ли коршун рощею, иль змея ползла равниною, гоготала лебедь белая, созывая малых детушек. хоронились лебежатушки под крыло ли материнское, и когда гроза скрывалася, снова бегали-резвилися. но не чуяла лебедушка, не видала оком доблестным, что от солнца золотистого надвигалась туча черная — молодой орел под облаком расправлял крыло могучее и бросал глазами молнии на равнину бесконечную. видел он у леса темного, на пригорке у расщелины, как змея на солнце выползла и свилась в колечко, грелася. и хотел орел со злобою как стрела на землю кинуться, но змея его заметила и под кочку притаилася. взмахом крыл своих под облаком он расправил когти острые и, добычу , замер в воздухе распластанный. но глаза его орлиные разглядели степь далекую, и у озера широкого он увидел лебедь белую. грозный взмах крыла могучего отогнал седое облако, и орел, как точка черная, стал к земле спускаться кольцами. в это время лебедь белая оглянула гладь зеркальную и на небе отражавшемся увидала крылья длинные. встрепенулася лебедушка, закричала лебежатушкам, собралися детки малые и под крылья схоронилися. а орел, взмахнувши крыльями, как стрела на землю кинулся, и впилися когти острые прямо в шею лебединую. распустила крылья белые белоснежная лебедушка и ногами помертвелыми оттолкнула малых детушек. побежали детки к озеру, понеслись в густые заросли, а из глаз родимой матери покатились слезы горькие. а орел когтями острыми раздирал ей тело нежное, и летели перья белые, словно брызги, во все стороны. колыхалось тихо озеро, камыши, склонясь, шепталися, а под кочками зелеными хоронились лебежатушки
0,0(0 оценок)
Полный доступ
Позволит учиться лучше и быстрее. Неограниченный доступ к базе и ответам от экспертов и ai-bota
Оформи подписку
