Узнав о смерти Антония, Октавиан пролил приличествующую случаю слезу. Попутно он прочитал друзьям отрывки из своей переписки с Антонием, «чтобы они убедились, — по словам Плутарха, — как дружелюбно и справедливо писал он и с какою грубостью, с каким высокомерием всегда отвечал Антоний»[64]. По таким образом утверждению своего доброго имени в глазах современников и потомков, Октавиан отправил к Клеопатре для переговоров Прокулея, того самого, что прибыл к подножию гробницы в минуту смерти Антония. Он велел своему посланцу доставить Клеопатру живой, чтобы ее можно было провести в триумфальном шествии в Риме.
Любопытно, что Антоний успел перед смертью дать Клеопатре совет довериться Прокулею. Но Антоний сделал это напрасно, а Октавиан слишком понадеялся на красноречие своего посланца. Клеопатра отказалась впустить его в гробницу. Прокулей ограничился переговорами, прославляя доброту и милосердие Октавиана и не скупясь на обещания.
В этих трагических переговорах Клеопатра не требовала ничего для себя лично. Она просила лишь ручательства, что египетский трон перейдет по наследству к ее детям. В душе Клеопатры, надо полагать, произошел перелом. Весной она еще могла, мечтая о власти, цепляться за Цезариона, вступавшего в пору зрелости. Но сейчас она помышляла лишь о будущем династии. Себя она в расчет не принимала. Единственный козырь в переговорах с Октавианом — это возможность распорядиться собственной жизнью по своему усмотрению. Однако Октавиан стремился лишить ее этого преимущества. Он посылает следом другого приближенного, Галла, который тоже вступает в переговоры, тоже не скупится на обещания и вовлекает Клеопатру в дискуссию, в то время как Про-кулей приставляет лестницу с противоположной стороны усыпальницы, где находится то самое окно, через которое царица и ее служанки втянули наверх умирающего Антония. Хитрость удается. Прокулей врывается в комнату Клеопатры и успевает выхватить у нее из рук кинжал, которым она пыталась заколоться.
В Европейской России в 1905 г. крестьянам принадлежало более трети земли (138,7 млн десятин — так называемые надельные земли), находившейся в сельскохозяйственном использовании (всего такой земли было около 440 млн десятин). Около четверти этой земли являлось частнособственнической (101,6 млн десятин), а остальную часть составляли государственные, удельные (принадлежавшие императорской фамилии), церковные и другие владения. В 1905 г. 66% дворянских семей не являлись землевладельцами, однако меньшая их часть, 34%, владела 53 млн десятин — такое же количество земли крестьяне брали в аренду.
Многие помещики по-прежнему вели хозяйство на полуфеодальной основе: сдавали часть пашни в аренду крестьянам, которые за это обрабатывали помещичью запашку, используя, как правило, свой инвентарь. Отдельные помещики сокращали до минимума собственную запашку, но крестьяне получали от них землю на самых кабальных условиях. В некоторых помещичьих хозяйствах полуфеодальные и капиталистические методы хозяйствования тесно переплелись, дополняя друг друга.
Вместе с тем — и в этом секрет её сохранения властями — община являлась сельской административной единицей. Как признавался С. Ю. Витте, селянин «перестал быть крепостным помещика, но сделался крепостным крестьянского управления, находившегося под попечительским оком земского начальника». С «административно-полицейской точки зрения», пояснял Витте, община была очень удобна: «легче пасти стадо, нежели каждого члена стада в отдельности».
В начале XX в. община стала особо заметно тормозить развитие производительных сил в сельском хозяйстве, препятствовать созданию рынка свободной рабочей силы и купле-продаже земли
Объяснение:
