Поэмы Байрона более автобиографичны, чем сочинения других английских романтиков. Он острее многих чувствовал безнадёжное несоответствие романтических идеалов и действительности. Осознание этого несоответствия далеко не всегда повергало его в меланхолию и уныние; в последних его произведениях совлечение масок с людей и явлений не вызывает ничего, кроме иронической усмешки. В отличие от большинства романтиков, Байрон с уважением относился к наследию английского классицизма, к каламбурам и едкой сатире в духе Поупа. Излюбленная им октавапредрасполагала к лирическим отступлениям и играм с читателем.
В викторианской Англии лорд Байрон был едва ли не предан забвению: его популярность не шла ни в какое сравнение с посмертным успехом Китса и Шелли. «Кто ныне читает Байрона? Даже в Англии!» — воскликнул в 1864 году Флобер. В континентальной Европе, включая Россию, пик байронизма пришёлся на 1820-е годы, но к середине XIX века байронический герой измельчал и сделался достоянием литературы преимущественно массовой и приключенческой.
Все заговорили о Байроне, и байронизм сделался пунктом помешательства для прекрасных душ. Вот с этого-то времени и начали появляться у нас толпами маленькие великие люди с печатию проклятия на челе, с отчаянием в душе, с разочарованием в сердце, с глубоким презрением к «ничтожной толпе». Герои сделались вдруг очень дешевы. Всякий мальчик, которого учитель оставил без обеда за незнание урока, утешал себя в горе фразами о преследующем его роке и о непреклонности своей души, поражённой, но не побежденной.— В. Белинский
