сор по естествознания умоляю

​

Если верить древнегреческим мифам, белокурая европа, дочь агенора - царя богатого финикийского города тира - с детства пользовалась почти неограниченной свободой. подданные ее венценосного отца благоговели перед своим грозным владыкой, как перед неким земным божеством, перенося это благоговение на всех членов царской семьи и на единственную дочь агенора. опасаться быть похищенной морскими разбойниками европе также не приходилось - все побережье финикии охранял грозный тирский флот, сам грабивший и опустошавший берега соседних царств. поэтому агенорида /1/ могла в полной безопасности и в полном одиночестве гулять в окрестностях тира, любуясь скалистыми мысами, у подножия которых шумел морской прибой, и отдыхать на песке маленьких бухт, расположенных между ними. весь берег излюбленной европой местности состоял из такого чередования живописных скалистых мысов, выдвигающихся в море, по которому скользили паруса далеких кораблей, и мелких, более или менее пологих бухт. в тихую погоду, сидя на скалистой глыбе, европа могла часами вглядываться в прозрачную морскую глубину, следить, как зачарованная, за подводной жизнью, наблюдая, как в рощах красных и зеленых водорослей скользят рыбы, сверкая при резких поворотах серебристой чешуей, как ползают серые и багряные крабы, как открывают и закрывают свои створки радужные морские раковины, или же при сильном ветре любоваться разбивающимися о скалы волнами, плетущими вечно меняющееся кружево пены, слушать их убаюкивающий шум. в бухтах, растянувшихся на песке под отступившим обрывом скал, европа, похожая в профиль, из-за своих широко поставленных глаз, на испуганного олененка, часами грелась на солнце, следя то за облаками, плывущими по лазурному небу, то за волнами, набегающими на песок. или, сняв  сандалии , с наслаждением бродила босиком по твердому влажному песку, собирая дары моря - ракушки, рыб, медуз, ловила крабов, а потом спешила назад на берег перед заливающим ее босые ноги наступающим прибоем.

Поэма «Мёртвые души» была тесно связана с религиознонравственными исканиями Гоголя (об этом см. ответ на 4-й вопрос).
Первый раз Гоголь в состоянии резкого обострения болезни сжёг рукопись второго тома «Мёртвых душ» летом 1845 года. Гоголь признавался, что он сам предал огню «пятилетний труд, производимый с такими болезненными напряжениями, где всякая строка досталась потрясеньем, где было много того, что составляло мои лучшие помышления и занимало мою душу».
Гоголь считал, что второй том не удался, но для того, чтобы он мог отчётливо увидеть, каким же должна быть эта книга, надо сжечь уже написанное, чтобы не было ни одной зацепки и надежды повторить уже сделанной:
«Как только пламя унесло последние листы моей книги, её содержание вдруг воскреснуло в очищенном и светлом виде, подобно фениксу из костра».
За этим последовало ещё пять лет упорной работы. И вот в первый день 1852 года Гоголь сообщает друзьям, что второй том «совершенно окончен».
Но в последних числах января в нравственном расположении и здоровье Гоголя начали обнаруживаться угрожающие симптомы. Смерть его давней доброй знакомой Е. М. Хомяковой произвела на него удручающее впечатление, и Гоголем овладел страх смерти.
Вскоре в Москву приехал протоиерей Матвей Константиновский, который имел на Гоголя большое влияние и склонял его к строгому и неукоснительному выполнению евангельских заветов (так, как он их понимал). Матвей Константиновский внушал Гоголю мысль уничтожить часть глав поэмы якобы в связи с их неточностью (протоиерею особенно не нравились главы, где был выведен он сам) и считал, что поэма может оказать на читателей вредное влияние. Гоголь мог счесть, что второй том остался неубедительным. Что он не справился с главной задачей своей жизни.
Состояние Гоголя резко ухудшилось: у него возникают непонятные боли в желудке, слабость, апатия, полное отвращение к еде.
7 февраля Гоголь исповедуется и причащается, в ночь с 11 на 12 февраля сжигает рукопись, а утром 21 февраля умирает.